Старушка притворно нахмурила брови под смех и подшучивания других музейных сотрудников. На душе стало тепло, как от зажженной свечки, уютно потрескивающей фитильком в самом сердце.

— Хорошо, я постараюсь.

Забрав сумку и со всеми попрощавшись, я покинула комнату и, сделав пару шагов, остановилась. Сегодня. Сегодня все получится. Стоит поспешить домой, поздравить Лешу с его повышением, обрадовать своими успехами в музее, а затем… Наконец поговорить о том, чего я так долго ждала, пока пыталась поймать идеальный момент для нашего вечера и для моего признания. Даже не верится, что все-таки дождалась!

За своими мечтаньями совсем не заметила, как свернула в один из залов — тот самый, в котором Ник учился отличать Моне от Мане. И зачем я вдруг решила сделать ненужный крюк? А впрочем, пусть этот визит станет маленьким прощанием с прошлым: с весной, переходящей в лето; кофе, выпитым на брудершафт; странными, но такими уютными прогулками; разговорами под закатным небом и поцелуем под дождем. Воспоминание о последней встрече обожгло губы и невольно притянуло взгляд к полотну Климта, перед которым замерла неизменная поклонница австрийского художника. Полноватая дама завороженно смотрела на влюбленную пару, увековеченную на краю обрыва, и тихо плакала, время от времени промакивая платком уголки глаз.

— Вам плохо? — обеспокоенно спросила я, увидев, как посетительница сжала на груди свою синюю блузку. — Может, стоит вызвать врача?

— Нет… нет, все в порядке, спасибо, — отозвалась женщина, спешно вытерев платочком хлюпающий нос. — Просто вспомнилось…

Я внимательно посмотрела на немолодое уже лицо с застывшей на нем вымученной улыбкой и чуть нахмурилась. Из музеев Флоренции каждый месяц приходят новости о людях с синдромом Стендаля. По свидетельству зарубежных коллег, эстетические переживания посетителей порой перерастают в нервные приступы со слезами, головокружением, частым сердцебиением, а в редких случаях даже эпилептическим припадком или инфарктом. Могла ли картина настолько поразить эту даму, чтобы она испытала подобное душевное напряжение? Вполне, она выглядит очень впечатлительной.

— Когда я была в Вене… давно, почти тридцать лет прошло, — вдруг заговорила женщина, немного успокоившись и вновь взглянув на знаменитый «Поцелуй», — то познакомилась там с удивительным мужчиной. Он был старше меня, совсем не говорил по-русски, а я плохо знала немецкий, но каким-то образом мы понимали друг друга даже без слов. С вами когда-нибудь такое случалось?

Она даже не повернула головы, по-прежнему жадно рассматривая холст, будто хотела в нем раствориться, сделать шаг — и перейти в сверкающий золотом мир. Я проследила за взглядом собеседницы в тщетной попытке вычислить магическую точку, не отпускавшую ее внимания, но вскоре отвела глаза и ответила немного невпопад:

— Кажется, я понимаю, о чем вы.

— Мы были вместе чудесные девять дней, — продолжила дама, вряд ли услышав мою реплику за завесью личных воспоминаний. — Поднимались на смотровую площадку собора Святого Стефана, слушали «Травиату» в Государственной опере и гуляли по Бельведеру. Отчетливо помню, как Мартен подвел меня к этой картине и начал рассказывать ее историю. Что-то про графа, заказавшего портрет невесты, и художника, влюбившегося в девушку с медальона. Я могла разобрать только отдельные слова и все смотрела, смотрела на его губы — такие красивые, четко очерченные, идеальной формы. Смотрела и думала лишь о том, как мне хочется их поцеловать.

— Но вы не решились, — прошептала я с неподдельным сочувствием.

— Нет, не смогла… — призналась несчастная, торопливо смахнув слезы своей горечи. — И сейчас жалею об этом больше всего на свете. Молодая была, глупая, испугалась разницы в возрасте, менталитете, мировоззрении. Теперь язык выучен в совершенстве, расстояния перестали пугать, а годы дошли до той границы, когда и десяток не играет особой роли. Но ничего уже не исправить, всему свое время.

Женщина прижала платок ко рту и беззвучно всхлипнула. Раз, другой… Ее полные, покатые плечи мелко затряслись, и я безотчетно коснулась их, желая хоть как-то утешить, остановить эту болезненную дрожь, рвущуюся из прошлого.

— Позвольте сделать вам подарок, — сказала я и протянула выуженный из сумочки янтарь. — Если его поднести к лампе — вот так, повыше, — то свет становится золотистым, совсем как у Климта. Красиво, правда? Иногда даже кажется, что бабочка внутри оживает и пытается улететь. Но знаете, это ведь все иллюзия. Такая же призрачная, как несостоявшийся поцелуй.

Я мягко коснулась женской руки и опустила камушек в послушно раскрывшуюся ладонь.

— Иллюзия…

— Мне кажется, от этого она не становится хуже. По крайней мере, до тех пор, пока не заставляет нас плакать. — Я послала своей случайной собеседнице ободряющую улыбку, на которую она неловко ответила. — Положа руку на сердце, история, рассказанная вашим другом, тоже в некотором роде иллюзия, не более чем легенда. Версия, по которой художник влюбился в портрет девушки, заказанный неким графом, и изобразил себя на месте ее жениха, действительно существует. Но большинство искусствоведов считают, что Климту позировала Эмилия Луиза Фреге — его близкий друг и неизменная муза. Живая, реальная женщина из плоти и крови, понимаете? Но кто знает? Может статься, настоящей моделью послужила Адель Блох-Бауэр, чей муж заказал картину Климту, чтобы любовники поскорее надоели друг другу. Или это все же иллюстрация к мифу об Аполлоне и Дафне? Мы никогда не узнаем правду. Мотылек никогда не вылетит из янтаря. Наше прошлое никогда не изменится. Но они все — и картина, и бабочка, и воспоминания — по-прежнему прекрасны. Так стоит ли расстраиваться из-за того, чего уже не исправить?

— Наверное, вы правы. — Женщина со вздохом сжала в руке мой подарок. — Умом я это понимаю, но каждый раз, когда смотрю на картину… Каждый раз невольно представляю, как повернулась бы жизнь, если б в свое время я была чуточку смелее.

Кивнув, я не стала спрашивать, почему она решила, что скрывшийся за горизонтом лет жизненный поворот непременно привел бы к счастью. Невыбранный путь, припорошенный нашей фантазией, всегда кажется более правильным.

— Не совершайте моей ошибки, — продолжила дама, подняв на меня раскрасневшиеся глаза. — Если у вас есть дорогой человек, дайте ему знать о своих чувствах и надеждах, не скрывайте их, не откладывайте важных слов на потом. Ведь это «потом» может прийти слишком поздно.

— Я знаю. — Мой взгляд, напротив, переместился на холст, где влюбленная пара слилась в объятьях под коконом золотых одежд. — Поэтому мне очень надо домой.

Я сидела за пустым кухонным столом и бездумно смотрела на часы. Красная секундная стрелка щелкала по кругу от одной цифре к другой, превращая поздний вечер в раннюю ночь. Неожиданно появилось много времени, чтобы сделать макияж, прическу, надеть красивое белье и платье, подобрать правильные слова… Но ничего этого не хотелось. В голове и в сердце царило совершеннейшее оцепенение.

Стало зябко. Я передернула плечами и покосилась на окно: форточка закрыта, на улице беспросветная темень. С усилием заставила себя встать и дойти до крохотного кабинетика. Где-то здесь был убран присланный мамой платок, который я так ни разу и не надела. В кофре на шкафу-пенале его почему-то не оказалось, на полках тоже… На спинке кресла висел мягкий плед, но мне хотелось укутаться именно в шаль, что связана мамой, из ярко-красной пряжи со сверкающими пайетками.

Я выдвинула ящик стола и обнаружила в нем подарок, который в свое время сочла на редкость безвкусным и спрятала подальше от глаз. Красивый платок. Теплый. На дне опустевшего ящика мелькнул белый конверт — что это? Накинув на плечи алое кружево, взяла в руки находку и с удивлением опознала в ней свои фотографии. И как я могла забыть, что убрала их именно сюда? Видимо, в бесконечных попытках подгадать день, когда лучше поразить Лешу, сама не заметила, как глянцевые бумажки с моим изображением из простого способа соблазнения превратились в абстракцию, идею, за которой я гналась без оглядки.