Я замерла, напоровшись на фотографию, сделанную тут, в музее, но резко выбивающуюся из общего ряда. Розовый кончик языка, взятый крупным планом, слизывал сладкую каплю с миниатюрного яблочка. Глядя на снимок, я с трудом сглотнула ставшую вязкой слюну и резким движением протерла слезящиеся глаза. Картинка не изменилась, оставаясь такой же порочной и вместе с тем притягательной. И в соблазнительном лакомстве, и в перемазанных подтаявшим красным кремом пальцах, и в блеске отчего-то припухших губ — в одном этом кадре грехопадения было больше, чем во всем творчестве Босха. Возможно, потому, что в модели я видела не собирательный женский образ, а именно себя: свои губы, свои пальцы, свой язык, будто прильнувший к запретному плоду и изогнувшийся от полученного наслаждения. Видела — и не верила собственной распущенности, застигнутой врасплох совершенно посторонним мужчиной. Я ведь правда просто ела пирожное в музейном кафе! Так? Так. Точно помню, что не кокетничала, не пыталась смутить или обольстить… Как же вышло, что получившаяся фотография вдруг стала воплощением сладострастия? Или дело вовсе не во мне, а в том, кто эту фотографию создал?

Стоя на светофоре перед пешеходным переходом, я перевела взгляд с экрана телефона на его чехол с двумя отделениями для карточек. Из-за проездного выглядывал край визитки — белый, ничем не примечательный прямоугольник, с телефоном и адресом студии. Какие-нибудь менеджеры раздают их, наверное, сотнями, но ассоциировать нечто подобное с экспрессивным фотографом не получалось.

Он ведь мастер своего дела. И предлагал помощь. Так что мне мешает принять предложение? Конечно, выдвинутые условия по меньшей мере странные, но то наверняка было шуткой. В конце концов, существует заказчик, который в случае успеха готов заплатить большие деньги, — более чем достойная альтернатива трем сомнительным свиданиям. Да, уверена, Никита без сомнений согласится на такую замену.

Светофор настойчиво запищал, подмигивая зеленым человечком. Спохватившись, я быстро перешла дорогу, свернула за угол и в растерянности остановилась. Вдалеке, рядом с моим домом, рабочие чинили фонарь, уже давно раздражающий беспрерывным морганием по вечерам. Странно, но такая бытовая, ничем не выдающаяся зарисовка показалась неожиданно важной: вместо того чтобы ждать, не нужно ли самой наладить барахлящую жизнь? Можно долго ходить вокруг сломанного фонаря, ругаться и жаловаться, но он не заработает, пока кто-то не возьмет лестницу и не поменяет перегоревшую лампочку. От этой мысли сердце забилось чаще, уже догадываясь, какую невероятную глупость я намерена совершить.

— Мне только спросить, — предупредила я визитку, вытащив ее из чехла. — Может, он даже не ответит.

Гудок, второй, третий… Ну вот, я хотя бы попробовала и теперь…

— Да! — раздалось в трубке, когда я уже собиралась сбросить звонок. — Нет же, нога вниз, взгляд поверх моей головы. И ладонь на плечо, как до этого. Да, говорите!

— Н-никита? — выдавила я, потерявшись среди брошенных кому-то указаний. — Простите, это Дина. Наверное, я не вовремя, отвлекаю от работы…

— ДИНА! — На другом конце телефона что-то упало, загремело, взвизгнуло и зашипело: — Так, зайки, на сегодня закончили, потом все доделаем. Завтра… нет, послезавтра! Или на следующей неделе, разберемся. Юль, проводи девочек. Давайте, живей, живей… ДИНА, АЛЛО! Ох, блин, уберите уже отсюда зонт, пока кто-нибудь не наеб… эээ… НЕТ, ТЫ НЕ ОТВЛЕКАЕШЬ, У МЕНЯ КАК РАЗ СВОБОДНЫЙ ДЕНЬ!

— Правда? — протянула я с долей сомнения и, не давая себе опомниться, бросилась в омут с головой: — Тогда… тогда могу я попросить о новой фотосессии?

В борьбе титанов с новыми богами

Повержен будет старый идеал,

Сизиф уснет, нагруженный камнями,

Глотнет воды измученный Тантал.

Мы все хотим любви и пониманья,

Не всякий их готов другим дарить.

Не всякий тратит силы на призванье,

Но все успешными желают быть.

А счастье в чем? В глазах людей напротив,

Нам нацепивших спешно ярлыки?

Их одобренье, интерес, упреки

Так ли на самом деле нам важны?

От взглядов тех кружится голова,

Опять уходит из-под ног земля.

Негнущимися пальцами я набрала код подъезда, сверяя цифры с присланным сообщением. В первый раз промахнулась кнопкой. Во второй — зажала ее слишком сильно, отчего она задвоилась. Потом на секунду замялась перед тем, как коснуться сенсорного колокольчика, и домофон, недовольно пискнув, сам сбросил звонок. Стечение обстоятельств ясно указывало на то, что мой внезапный порыв был ошибкой, но еще не поздно отказаться от задуманного, избегая больших проблем.

Я даже сделала шаг назад, собираясь уйти, и едва не наступила на мужчину средних лет с огромной сумкой в руках, из которой торчали закругленные концы шампуров. Тот очень резво для своей комплекции отскочил в сторону, отчего его поклажа жалобно звякнула, и, недовольно зыркнув на меня из-под густых бровей, приложил к домофону магнитный брелок.

— Проходите? — буркнул он, придерживая открытую дверь.

— А? — Растерявшись, я застыла на месте, не зная, как оправдать свое странное поведение. — Нет, я жду мужа, он сейчас спустится. Алло, дорогой, ты скоро? Можешь поторопиться?

Глядя на то, как увлеченно я веду телефонный разговор с воображаемым собеседником, мужчина пожал плечами и вошел. Несколько мгновений я гипнотизировала закрывающуюся под действием доводчика дверь, но в последний момент дернулась вперед и схватилась за ручку. Постояв так у входа, разжала пальцы и полюбовалась медленно захлопнувшейся створкой.

— Я, пожалуй, пойду… — сказала несуществующему мужу, продолжая держать молчащую трубку.

Сзади послышались шаги. Чувствуя себя глупее некуда, я посторонилась и, раскрыв сумку, зачем-то принялась копаться в ней, как будто на самом дне завалялся кусочек здравого смысла. Мобильный, прижатый плечом к уху, выразительно безмолвствовал, подбадриваемый моими короткими репликами.

Молодая мамочка покосилась на меня, неловко закатила коляску на ступеньки и, приложив ключ к электронному замку, попыталась как можно шире распахнуть дверь. Спохватившись, я бросила фальшивые поиски и помогла ее придержать, заслужив признательный взгляд и короткую благодарность.

— Вы идете? — доброжелательно поинтересовалась девушка, вписав громоздкую коляску в проем.

— Я… эм… кажется, забыла кошелек в магазине…

— Ого, тогда вам лучше скорей вернуться! — искренне посочувствовала мне незнакомка. — Вдруг его еще никто не забрал, хотя это маловероятно.

— Маловероятно, да…

Вежливо улыбнувшись, я дождалась, когда девушка откатит коляску, и закрыла дверь. Даже несколько раз подергала за ручку, как делала всякий раз, запирая квартиру, — мало ли. Тяжело привалившись к стене дома, посмотрела вокруг, на спешащих куда-то людей и малышей на детской площадке, и вдруг успокоилась. На самом деле, никому из них нет до меня дела. Действительно ли я жду мужа, разговариваю с ним по телефону, ищу пропавший кошелек — или просто мнусь на пороге, не решаясь войти? Это не волнует никого, кроме меня самой. Так ведь? Так.

Постояв еще немного перед входом в подъезд, я решительно развернулась и набрала выученный наизусть код. С первой попытки.

— Добрый день, — поприветствовала я лифт с ручными дверями, который до этого видела только в советских фильмах, и неуверенно потянула за решетку. — Сколько же вам лет, товарищ?

Петли старчески заскрипели, возмущаясь бестактному вопросу.

Осторожно зайдя в кабину, я закрыла за собой решетку и две распашные створки, обитые деревом. С каким-то трепетом нажала на кнопку восьмого этажа и, когда подъемный механизм пришел в движение, прильнула к щели, наблюдая, как снаружи один лестничный пролет сменяет другой. Страшно и вместе с тем завораживающе — совсем не так, как я привыкла.