Сжимаю челюсть, чтобы сдержать внутреннюю агонию, что все равно вырывается из сознания со слезой, скатившейся по щеке.

— Почему не нашла меня… Не сказала! — рычу, и понимаю, что теперь у меня дрожит все: губы, руки, тело… В глазах плывет, а в сознании лишь ее крики воспроизводятся!

— Я на коленях стояла перед ним! — плачет она. — Я умоляла его отпустить меня! Он сказал, что если ты узнаешь о, — она давится словом, — «выподке», то даже шанса не дашь, избавишься от нас. У меня не было вариантов проверять правдивость его слов.

— Лика! — хриплю беспомощно, как собака умирающая. Как же больно все то, что она говорит. Как же режет без ножа.

— Ты ясно дал понять, что вместе с Катериной, а я успела узнать ее характер! Твой отец сказал, что она не потерпит твоего бастарда на стороне!

Я через усилие сжимаю ее сожрогающиеся плечи и снова прижимаю к себе.

— Я так испу- пугалась, — заикается, сжав руками мой свитер. — И сей-сейчас тоже боюсь. Умо-моляю, оставь нас в по-покое. Я-я умираю от мысли, что Ле-Леву у меня заберут. Мо-можешь убить меня тогда сразу.

— Не говори глупостей, Лика. Не говори глупостей, — я успокаивающе глажу ее по голове, тогда как сам еле слова выговариваю.

Злость, ярость, бешеный коктейль из самого чистого, неразбавленного гнева бушует внутри меня, стоит только собрать весь пазл воедино и понять, почему моя любимая жена в таком состоянии.

И виной этому лишь я и человек, которому я доверял больше всего на свете.

— Ты от-отпустишь меня? — всхлипывает малышка, очередной раз показывая мне, какое я дерьмо настоящее.

— Никогда, слышишь, — я целую ее волосы, глажу плечи, спину. — Никогда и никто больше не посмеет тебе навредить. Я клянусь тебе. Тебе больше нет нужды прятать нашего сына, пусть он дышит воздухом и выходит на улицу. Я никогда в жизни не причиню вред ни ему, ни тебе.

— Ты… ты не заберешь его? — она отстраняется, всматриваясь в мои глаза. — Ты… плакал?

Вытираю следы своей слабости и возвращаю лицу строгости.

— Никогда не разлучу мать своего ребёнка с сыном. Ты придумала у себя в голове картину, в которой я — монстр, но эти не так, и я докажу тебе. Не сейчас. Сейчас мой рассказ будет лишь словами, которые в настоящее время ничего не значат. Лика, я докажу тебе, что все эти шесть лет я только и думал, что о тебе.

Она мотает в отрицании головой, и морщится, но я наклоняюсь и осторожно целую ее.

— Я докажу тебе. Я обещаю. А пока, я прошу тебя перестать бояться. Ни тебе, но моему сыну, ничего не угрожает. С этого момента я об этом позабочусь.

— Он показал мне видео, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Видео, где ты сидел в своем кабинете и говорил ему, что тебе не нужны дети! Что ты «решишь этот вопрос», в случае необходимости, а теперь говоришь о заботе? — нервно выплевывает, отталкивая меня от себя.

Видео. То видео, когда отец прощупывал мои грани и пытался поймать на лжи. Я играл выстроенную у себя в голове игру и даже не думал, что мои слова могут быть услышаны ею. Она — последняя, кому они были предназначены.

— Я понимаю, что но одно моё слово сейчас не будет услышано, Лика. Я лишь прошу тебя дать мне не ного времени, чтобы я доказал тебе, что ни на секунду тебя не предавал.

— Они... они тащили меня из квартиры. Силой! Я знала, что они убьют его! Я знала! — она бьет себя кулаками по голове. — Я умоляла! Я ползала перед этим монстром, обещала исчезнуть, обещала стать никем, только чтобы он не трогал моего ребенка! А теперь ты врываешься и хочешь какого-то времени? Чтобы он завершил начатое?!

Я стою, оглушенный.

Мир рассыпается на пиксели, а я ничего не могу сделать, чтобы собрать его воедино. Тот монстр, которого она видела в примерочной... это был не я.

Это был мой отец, который уничтожил ее до основания.

И я... я, черт возьми, позволил этому произойти.

Глава 27

Лика

Сознание возвращается неохотно, вытаскивая меня из вязкого, бездонного омута сна. Первое, что пробивается сквозь вату в голове, это знакомый, сводящий с ума аромат. Сандал, морозный воздух и что-то неуловимо… его. На секунду даже кажется, что мне это снится, пока не отрываю глаза, и не ощущаю, что мир расплывается.

Щекой ощущаю ткань брюк, и понимаю… что моя голова лежит у него на коленях. Поворачиваю голову и вижу, что Марк спит, откинув голову на спинку кровати, на которой мы, видимо, так и уснули.

Сидя.

Его лицо во сне почти беззащитное, ресницы бросают тень на резкие скулы.

Личный монстр, который спит как ангел.

Все вчерашнее обрушивается на сознание ледяным водопадом. Слова его отца. То видео. То ощущение страха.

Меня скручивает от боли. Пытаюсь сесть, отползти как можно тише, скользнуть змеей к земле. Но он просыпается.

Рука стальным обручем ложится на мою талию, притягивая обратно.

— Тише, — хрипит сонно. — Ты куда? Ещё ведь так рано.

— Пусти, — вырываюсь, но он лишь крепче сжимает меня, заключая в кольцо объятий. — Мне нужно… к сыну.

— Я отвезу тебя домой.

Домой? У меня нет дома. Он и его отец сожгли его дотла, оставив после лишь пепелище и заставляя нас скитаться как бесхозным!

— Не надо, — цежу сквозь зубы.

Вскакиваю на ватные, непослушные ноги, игнорируя, как мир качнулся.

Бежать к двери, к спасению, — единственная мысль, пульсирующая в висках.

Меня хватает на два шага.

Всего два шага, и его ладонь врезается в стену рядом с моей головой, отрезая путь. Он ловит меня, прижимая спиной к стене коридора.

— Лика, — утыкается лбом в мою макушку. Его дыхание не греет, оно обжигает, оставляя безобразные шрамы. — Перестань от меня бежать. Хватит, родная.

— Родная? — истерично цежу. — Не смей… — слова застревают, как колючки в горле.

— Пожалуйста, — он губами касается моей шеи, и тело предательски прошибает дрожью. — Дай мне время. Умоляю, дай доказать, что я не хотел этого всего!

— Не хотел… — снова смеюсь, — а какая разница, если итог один! Если мы уже пережили все то, что я тебе рассказала! У меня нет времени! — кричу в его грудь, молотя по ней кулаками.

— Я все исправлю, — его влажные, отчаянные поцелуи покрывают мою шею, щеки, виски, где судорожно бьется пульс. — Я не переставал любить тебя. Ни на минуту. Я умирал каждый гребаный день, что не был с тобой.

Его слова словно сладкий яд. Хочется верить, но шрамы прошлого слишком глубокие, они кровоточат от одного упоминания…

— Отвези меня в отель. К Игорю, маме и сыну.

Лицо Марка мгновенно темнеет. Он отстраняется, сжимая челюсти так, что ходят желваки.

— К Игорю? Никогда. Лика, мне хочется убить его, когда я вижу его с тобой рядом. Я отвезу тебя в другое, более безопасное место.

— Мне не нужно твоё место! Тогда я поеду сама!

— Лика! — рычит он, и я вздрагиваю. — Ты не доверяешь мне. Я это заслужил. Но сидеть взаперти в Цитадели, пока мой отец… — он сглатывает, — пока я не решил с ним все свои вопросы, опасно! Я снял дом. Здесь, в городе. С полной охраной. Ты и Лева… вы будете в безопасности. И вам не нужно будет прятаться. Ребенку нужно дышать воздухом.

— Я не доверяю тебе. Я не доверяю твоей охране! Я боюсь тебя! Откуда я знаю, что вы с нами сделаете там?! Я что, собственноручно привезу сына к тому, от кого мы бежали?!

— Это мой сын! — он взрывается, ударяя кулаком по стене рядом с моей головой. Штукатурка осыпается, а Марк бешено дышит возле моего уха. — Мой! Сын! Я никогда не позволю сделать ему больно, и уж тем более ни за что не сделаю сам! Кто, кроме меня, может обеспечить вам безопасность?! Неужели ты думаешь, что Игорь вывезет войну с моим отцом?

Молчание давит. Холодная и безжалостная логика кричит, что он прав. Сердце в ужасе бьется о ребра, как птица о прутья клетки.

Нехотя, почти незаметно, киваю.

Спустя час он привозит меня в Цитадель. Не выпускает мою руку всю дорогу, но слава Богу, мы хотя бы молчим. Когда подъезжаем, прошу подождать меня на улице. Он препирается, но в итоге я все равно уговариваю его дать мне немного побыть одной.