Он говорил.

Рыцарь говорил.

Его первое слово вырвалось из горла, которое вообще не должно было быть способно формировать слова, и это было имя нашей богини.

Козима.

Прокричатое с такой отчаянной, надломленной преданностью, что мои руки не перестают дрожать.

Я все еще вижу это. Рыцарь атакует это хромированное оборудование, ревет на свое собственное отражение, как на очередную угрозу. Он не узнал себя. Не понял, что изуродованное лицо, смотрящее на него сквозь всю эту кровь, было его собственным.

Боги, я никогда раньше не видел его без маски. Я знал, что там все плохо, но знать и видеть — это разные вещи, даже когда лицо настолько залито кровью, что я не мог разобрать никаких конкретных черт, кроме обнаженных острых зубов, мышц, разорванных век и искромсанной плоти.

Кровь повсюду. Так много крови.

И сквозь все это — ее имя.

Его первое слово — для нее.

В горле пересохло. Я видел много ужасного дерьма в своей жизни, но наблюдать, как Рыцарь разрывает себя на части, так отчаянно пытаясь защитить Козиму, и при этом будучи таким, блядь, потерянным…

Возможно, это будет преследовать меня до конца жизни.

— Бросьте его в темницу, — приказывает Чума, затем делает паузу; его выражение лица немного смягчается, когда он смотрит, как утаскивают обмякшее тело Рыцаря. — Но обеспечьте охрану. Вдвое надежнее, чем вы считаете необходимым. И… не причиняйте ему вреда.

— Поместите его в безопасное место. А не в гребаную темницу, — требует Гео, зажимая рукой предплечье там, где он принял на себя удар края электрического копья, предназначавшийся Рыцарю. И он, и Николай вмешались, когда Рыцарь упал. Я не знаю, сделал бы Гео это, если бы я не попытался, а он не оттолкнул меня и не бросился на него сам.

Глаза Чумы сужаются.

— Он только что убил нескольких сурхиирских стражников…

— Потому что думал, что мы пытаем его пару! — вмешиваюсь я сорванным голосом. — Ему нужна медицинская помощь, а не темница. Ты видел, что он с собой сделал, когда слетела маска? Он искромсал себя собственной рукой, пытаясь спрятаться от нас.

Все смотрят на меня.

Мне плевать.

— Он в ужасе и истекает кровью, — продолжаю я. — А ты хочешь бросить его в темницу, словно он какой-то…

— Ворон, — рука Николая на моем плече заземляет меня.

Я все еще дрожу. Не могу выбросить из головы этот образ — масштаб повреждений, жуткую обнаженность того, что осталось от лица Рыцаря.

Чума поднимает руку.

— Если Рыцарь сбежит из обычной камеры и отправится на ее поиски, он может устроить бойню до того, как мы поймем, что он на свободе. Королевская стража увидит угрозу, а не травмированную жертву.

— Тогда введите ему нормальное седативное и окажите медицинскую помощь, — огрызаюсь я. — Он стая. Он не понимал, что происходит. Он увидел белые халаты, оборудование, Козиму под седативным на этом столе, и он просто…

Чума медленно кивает, проблеск сочувствия смягчает его черты.

— Я знаю. Это место, должно быть, напомнило ему лабораторию во Вриссии. Вытоскик. Где они… — он замолкает, глядя на уничтоженное хромированное оборудование, на брызги крови. Он берет себя в руки. — Моего друга по стае — Призрака — пытали в том же учреждении. Я был там, когда мы освободили Рыцаря. Я точно знаю, что они с ним сделали, поэтому усиленная темница — единственный вариант. Он невероятно силен. Я сам с ним дрался. Когда он очнется, он не поймет, где находится. Или что Козима в безопасности.

Голос Чумы звучит отстраненно. Все еще холодно, но в него просачивается грусть, которой там раньше не было; его челюсти сжаты, когда он смотрит, как оставшиеся стражники вытаскивают массивное тело Рыцаря через дверной проем.

В комнату заходят еще стражники и медики, осторожно обходя лужи крови, и начинают оказывать помощь раненым и выносить тела.

Что, если Рыцарь был прав, отреагировав так, как отреагировал?

Что, если он мог почувствовать что-то, чего не могли мы?

Он нашел ее сквозь столько лет и еще большее расстояние. Их связь существует на таком уровне, который я не до конца понимаю.

Что, если он знал…

— Вы совершаете ошибку!

Рычание Азраэля прорезает комнату; он выходит из-под действия седативного ровно настолько, чтобы снова начать сопротивляться.

Он связан, трое стражников держат его, пока четвертый приближается с еще одной дозой успокоительного, но принц дерется как загнанный в угол волк, нанося удар ботинком и отбрасывая одного из стражников на искрящие, дымящиеся машины. Кровь течет из его разбитой губы, куда в какой-то момент драки пришелся кулак Гео, и в этих бледно-голубых глазах — чистая жажда убийства.

— Если вы причините ей вред, — цедит Азраэль сквозь зубы, не сводя глаз с брата и вырываясь из хватки стражников с такой силой, что один из них пошатывается. — Я отомщу тем же. Начиная с твоей омеги. А затем и другой твоей пары. Я сожгу этот дворец и каждый дюйм этой земли дотла, если с ней что-нибудь случится.

В комнате внезапно становится еще холоднее.

Выражение лица Чумы не меняется, но за его взглядом вспыхивает смертоносный лед. Ледяная грань, которая делает семейное сходство еще более очевидным. Он поворачивается к стражникам с тем спокойствием, которое предшествует насилию.

— Сделайте то же самое с моим братом, — говорит он ледяным тоном, способным заморозить ад. — В темницу. И не церемоньтесь с ним.

Но что-то не так. Что-то очень, очень не так, если Азраэль и Рыцарь заодно.

— Постойте… — я делаю шаг вперед, но огромная рука Гео сжимает мое плечо, удерживая меня.

— Это между ними, — бормочет он.

Азраэль дерется. Боги, как он дерется. Он разрывает одну из цепей, сковывающих его грудь, и его локоть встречается с челюстью одного из стражников, отправляя бету в нокаут. Другой бросается ему в ноги и в награду получает пинок через всю комнату. На мгновение мне кажется, что он действительно может вырваться.

Затем четвертый стражник вонзает иглу ему в шею.

Он падает не сразу. Его сопротивление замедляется, движения становятся вялыми, когда наркотик заполняет систему. Но его глаза остаются прикованными к нам — ко мне, Гео, Николаю — горящие яростью и отчаянной уверенностью.

— Ее кровь будет на ваших руках, — хрипит он; слова сливаются, когда бессознательное состояние тянет его на дно. — На всех вас. И я приду за вами. Клянусь богиней. Клянусь, я…

Его глаза закатываются. Стражники подхватывают его до того, как он падает на пол.

Наступившая тишина удушает.

Я не могу нормально дышать. Не могу думать ни о чем, кроме эха слов Азраэля, образа полных ужаса глаз Рыцаря и звука того, как он ревел — нет, кричал — имя Козимы, убежденности в них обоих, которая казалась больше пророчеством, чем угрозой.

Что, если они правы?

Что, если мы только что подписали Козиме смертный приговор?

— Ворон, — голос Николая, грубый и неуверенный так, как я никогда раньше не слышал.

Я поворачиваюсь и вижу, что он и Гео оба смотрят на стол, где лежит без сознания Козима; ее грудь поднимается и опускается в медленном, одурманенном ритме. Она выглядит умиротворенной. Хрупкой. Абсолютно уязвимой.

Это просто сканирование.

Необходимое, неинвазивное, безвредное.

В отличие от чипа в ее мозгу, который Мейбрехт, по-видимому, мог использовать как детонатор в любой момент.

Но так ли это на самом деле?

— Ваше Высочество, — спрашивает женщина-бета в сером халате, глядя на Чуму. Она стоит у панели управления машины, ее выражение лица профессиональное и нейтральное поверх вуали, как и у доктора Рами. Обе кажутся в лучшем случае слегка потрясенными, несмотря на то, что половина комнаты разрушена, а лужи липкой крови все еще покрывают те части пола, которые продолжают отмывать.

Чума бросает на них взгляд.

— Да?

— Как нам действовать? — спрашивает бета.

Чума колеблется, взглянув на дверной проем, куда утащили и Азраэля, и Рыцаря.