— Что происходит? — Панику и отчаяние в голосе Ворона больно слышать, когда он смотрит на меня, словно у меня должны быть ответы. — Что с ней не так?

— У нее диссоциация, — бормочет Николай, не сводя глаз с омеги. — Это случалось раньше, когда Призраки впервые бросили ее, а потом снова, когда она увидела его в первый раз на аэродроме, — говорит он, кивая в сторону Рыцаря.

Взгляд Рыцаря метнулся к полу.

— И ты говоришь об этом сейчас? — рычу я.

Он щурится на меня поверх этих дурацких очков, которые мне следовало бы сунуть в мясорубку давным-давно.

— Какого хрена я должен был говорить тебе хоть что-то? Мы пытались убить друг друга меньше недели назад.

В его словах есть смысл, как бы мне ни было противно это признавать. Есть только одна причина, по которой два альфы, ненавидящие друг друга до кишок, как мы, перестали бы драться.

И она стоит прямо перед нами.

Даже если ее мозг сейчас за тысячу миль отсюда.

— Что ты имеешь в виду, диссоциация? — требует ответа Ворон, хватая Николая за руку. — Что случилось?

— Я не знаю, ясно? Она просто… отключается, — говорит Николай, жестикулируя в ее сторону. — Исчезает в себе, словно ничего другого не существует.

Судя по ее виду прямо сейчас, он не ошибается.

— Это состояние фуги.

Голос Чумы прорезает нашу коллективную панику, как скальпель. Принц сидит там, кровь все еще сочится из его разбитой губы, наблюдая за Козимой с клиническим интересом, от которого мне хочется пробить кулаком его царственный череп. Он — причина, по которой мы вообще в этом гребаном дерьме.

Технически, он также причина, по которой мы ее нашли. Но я не собираюсь приписывать ему заслуги судьбы, в которую я теперь, по-видимому, верю.

— Это случилось, когда она была под нашей стражей, — продолжает он, словно рассказывает нам о погоде. — Приступ точно такой же, как этот. Она явно нездорова.

— Закрой свой ебаный рот, — рычит Ворон, но Чума игнорирует его.

— Если вы снимете эти наручники и позволите мне приказать проводнику остановить поезд, — ровно говорит Чума, — я могу забрать ее обратно в Сурхииру, где она сможет получить помощь, которая ей явно нужна.

Я ожидаю, что сорвется Ворон. Может быть, Николай или Рыцарь, который всегда темная лошадка. Думаю, они тоже так считают, но никто не удивлен больше меня, когда моя рука оказывается на горле Чумы.

Глаза принца расширяются, словно он знает, что находится в одном ханжеском замечании от того, чтобы ему разъединили спинной мозг.

— Помощь? — цежу я сквозь зубы. — От альфы, который оставил явно нездоровую омегу в руках самого мутного, блядь, полевого командира во Внешних Пределах? Обидеть хотел, кстати, абсолютно намеренно.

— Никаких обид, — ухмыляется Николай, сверкая клыками и скрещивая руки на груди. — Но в его словах есть смысл. У меня не совсем безупречная репутация, а ты сидишь на чертовски высокой лошади, ваше высочество.

Глаза Чумы становятся острыми. Он достаточно умен, чтобы понять, что перешел черту, и если бы Козима сейчас не была тикающей бомбой, я бы его через нее перетолкнул. Нам уже пиздец. Похищение принца, убийство одного… почти уверен, что вешают в любом случае.

— Гео? — Сдавленный голос Ворона оповещает меня о том, что Козима сдвинулась с места, но пистолет — нет. Он все еще зажат в ее хватке, но теперь обе руки обхватывают его, ее палец опасно близок к спусковому крючку.

Моя рука наконец разжимается на горле Чумы.

— Глупая, — бормочет она себе под нос, глядя в металл, словно это гадальное зеркало. — Такая, блядь, глупая.

— Нет, Богиня. Не говори так, ты вовсе не глупая, — говорит Ворон тихим, успокаивающим тоном; его пустые руки вытянуты, когда он делает шаг к ней, словно единственное, что его волнует в мире — это то, что она направит эту штуку на себя.

К несчастью для меня, у меня две заботы.

— Не надо, — рычу я в предупреждение. — Она тебя сейчас не слышит.

Он колеблется, но я вижу, что он приходит к тому же выводу, когда заглядывает в эти пустые фиолетовые глаза. Осознает масштаб ущерба, как и все мы.

Не то чтобы я мог ее винить. Одним богам известно, через что она прошла. Намеки, которые она роняла, то, как она иногда вздрагивает, когда кто-то подходит слишком близко без предупреждения, тот факт, что ее общее мнение об альфах, похоже, существует где-то в подвале ада… Ворон, вероятно, единственный, кто действительно может понять такой ущерб.

— Как я и сказал, ей нужна помощь, — встревает Чума, потому что, видимо, он скучает по ожерелью из рук.

— Можешь взять свою «помощь» и засунуть ее себе в королевскую задницу, — рычит Николай. — Мы не отдадим ее тебе.

В этом мы можем согласиться.

Но что, черт возьми, нам с ней делать? Что, блядь, мы знаем о том, как помочь кому-то пережить такой срыв? Мы преступники и убийцы, а не терапевты.

Я мог бы использовать свой альфа-рык. Заставить ее очнуться, бросить пистолет, вернуться к нам. Но глядя на нее сейчас, видя, как далеко она ушла, это кажется слишком большим риском. Она может запаниковать, застрелить себя или кого-то еще в суматохе. Зная, какая она, черт возьми, упрямая, она, вероятно, будет сопротивляться, и это может быть так же смертельно.

К черту. Хватит стоять столбом. Кто-то должен что-то сделать.

Я проталкиваюсь мимо Ворона, игнорируя его испуганное «Гео, что ты…»

Голова Козимы резко поворачивается ко мне, когда я приближаюсь, и внезапно этот пистолет направлен прямо мне в грудь в руке, которая сильно дрожит, но это облегчение. Если она выстрелит в меня, кто-то из них сможет схватить ее.

Ха. Когда именно, блядь, мне стало не насрать на что-либо, кроме спасения собственной задницы? Вопросы для Будущего Гео, полагаю, если он доживет.

Ее зрачки расширены настолько, что я даже не вижу фиолетового ободка вокруг них, только бесконечную черноту, которая не отражает ничего, кроме того ужаса, который она переживает заново. Она шипит что-то на вриссийском; слова острые и ядовитые. Я не понимаю ни черта из этого языка, но мне и не нужно. Ее тон делает все кристально, блядь, ясным.

Это угроза.

— Она думает, что ты кто-то другой, — предупреждает Николай, его голос напряжен. — Она сказала, что покрасит стены твоей кровью, если ты подойдешь ближе.

— Мило. — Я продолжаю идти.

— Не смей, блядь, меня трогать! — Слова на этот раз звучат на райнмихском, но они на самом деле не предназначены мне. Они предназначены тому, кого она видит вместо меня. Какому-то призраку из прошлого Козимы, который для нее сейчас реальнее, чем любой из нас.

Я держу руки поднятыми, стараясь сохранять голос настолько ровным, насколько могу.

— Тише, куколка. Я не причиню тебе боль.

Слова кажутся пустыми, даже когда я их произношу. Почему она должна мне верить? Она даже не знает, кто я сейчас, и даже если бы знала, какой повод кто-либо когда-либо давал ей доверять обещанию альфы?

Она трясется; пистолет колеблется между моей грудью и головой, словно она не может решить, какая цель будет лучше. Явно тот урок стрельбы, который я ей давал, не отложился в памяти. Позади себя я чувствую, как напряглись остальные, готовые действовать, если она нажмет на курок.

— Гео, — сдавленно произносит Ворон, голос напряжен от страха. — Будь осторожен.

— А что, по-твоему, я делаю? — спрашиваю я сквозь зубы, не сводя глаз с Козимы, которая, по крайней мере, теперь смотрит на меня. Или, по крайней мере, сквозь меня.

— Прости, — говорю я ей, и я имею это в виду.

Прости за то, что я собираюсь сделать.

Прости за то, что добавлю еще одно насилие к тому, что явно является длинным гребаным списком.

Ворон понимает, что я планирую, за секунду до того, как я это делаю.

— Гео, не…

Я слышу недоверчивый вздох со стороны Чумы. Очевидно, все считают это глупой идеей, и не могу сказать, что они неправы. Но у нас заканчиваются варианты.

Я уже призываю ту первобытную силу — единственную вещь, которая всегда была мне наиболее противна в бытности альфой. «Дар», который я использую только на ублюдках, которые этого заслуживают.