Стены стали белыми и сухими; аккуратный, чистый коридор выглядел светлым и приветливым под ровным светом офисных ламп, равномерно бегущих по потолку.

— Так-то лучше; продолжай в том же духе, — одобрила Мьюз и пошла дальше. Тим двинулся за ней, изо всех сил стараясь думать об этой чужой, хорошей жизни, а не о том, что он идет по несуществующему коридору, который только что изменился под действием его мысли…

Коридор свернул налево. Мьюз остановилась.

— Не отвлекайся, — попросила она сухо.

Он попытался. Коридор продолжился прямо метров сто, но потом снова повернул. Мьюз вздохнула. Пройдя еще несколько поворотов, они остановились перед все той же дверью.

Мьюз посмотрела на Тима; ее зеленые глаза изучали его.

— Ты и впрямь потерялся, да? — неожиданно мягко спросила она.

— Что, прости?

— Ничего. Мы просто попробуем еще раз, вот и все. — Она открыла дверь. Туалет кофейни выглядел точно таким же, каким они его оставили — скучным и обыденным.

— Запри дверь, пожалуйста, — попросила Мьюз. Тим послушно защелкнул замок. Она снова начала ходить кругами по тесному пространству, напоминая хищную кошку, мечущуюся в клетке. Ее движения были плавными, но в них чувствовалась неприятная нервозность, как горькое послевкусие от сладкой газировки.

Мьюз резко замерла прямо перед Тимом. Она выглядела очень сердитой.

— Ты не мог бы расслабиться, пожалуйста? — потребовала она.

— Что?

Мьюз раздраженно вздохнула и шагнула к нему. Ее аромат вновь обволок Тима, погружая его в густое облако смешанных запахов.

— Прости, — Мьюз прошептала, наклоняясь ближе. — Не думай об этом потом слишком много, ладно?

Она обвила его шею руками и поцеловала; на вкус ее губы были как вишня с бренди.

Бесконечно долгую минуту Тим не мог думать ни о чем, кроме девушки рядом. И дело было не только в том, что это был без сомнения лучший поцелуй в его жизни. Просто в тот самый миг, когда он почувствовал прикосновение ее губ, Тим вдруг стал совершенно свободен. Полностью, абсолютно, бесконечно свободен. Он мог делать все, что хотел, быть кем угодно, желать чего угодно. Это была чистая радость, далеко выходящая за рамки телесного удовольствия, эмоциональный и интеллектуальный восторг, которого он не испытывал никогда раньше.

Мьюз внезапно отстранилась, прерывая поцелуй. Тим тяжело дышал, глядя на нее безумными глазами.

— Я знаю, — сказала она с вежливой скромностью, как будто признаваясь в победе на районном конкурсе кулинаров. — Это нечто.

— Еще бы, — выдохнул Тим, все еще пытаясь отдышаться.

— Но, похоже, работает, — пробормотала Мьюз, глядя на дверь. Она взялась за ручку и обернулась к Тиму, который пытался хоть немного успокоиться.

— Кстати — ты правда изумителен, — сказала Мьюз с ослепительной улыбкой. — Я в этом разбираюсь.

И она распахнула дверь — туда, где пылал кроваво-красный закат.

Порыв горячего ветра швырнул песок Тиму прямо в лицо. Он зажмурился и плотно сжал губы, но это не помогло — песок уже оказался у него во рту, неприятно хрустя на зубах.

— О, я просто обожаю твое подсознание, — пробурчала рядом Мьюз и громко сплюнула. Тим ей позавидовал — у него во рту все было так же сухо, как и в окружающей их пустыне.

Сначала пейзаж выглядел в точности как картина, которую Тим видел на вечеринке: твердая красная земля, растрескавшаяся от жары, и фиолетовые холмы на горизонте. Но стоило им двинуться в сторону этих холмов, как дверь за спиной сразу исчезла, а ландшафт изменился; волны фиолетового песка накрывали красную землю то тут, то там, пока не стали дюнами, величаво поднимавшимися гряда за грядой. Тим все время ожидал, что за ними что-то откроется, раз Мьюз так решительно шла вперед, — но он не видел ничего, кроме пустыни. Они шли и шли, спускаясь по крутым склонам и карабкаясь по осыпающемуся песку; даже солнце упрямо висело в небе, явно не собираясь заходить.

Тим дождался, пока ветер немного стихнет, и с трудом разлепил пересохшие губы.

— Причем тут мое подсознание? Как оно связано с этой чертовой пустыней?

— Напрямую, — отчетливо произнес мужской голос сзади.

Тим обернулся. Голос он узнал сразу, но вот выглядел Иден сейчас совсем иначе. Он был одет в длинные белые одежды восточного покроя и, по правде говоря, очень походил на Лоуренса Аравийского, несмотря на темные глаза и волосы.

— Впрочем, строго говоря, это не совсем твое подсознание, — добавил Иден, подходя ближе.

— Не совсем? — Тим попытался выплюнуть часть песка.

Иден вопросительно взглянул на Мьюз.

— Нет, — ответила она. — Я ничего не объясняла ему. Ты же знаешь, я для этого не гожусь.

Иден тихо рассмеялся.

— Кстати, — продолжила Мьюз, — ты не мог бы это все как-то подправить? Хоть чуть-чуть? Я уже спеклась.

Тим бросил на нее взгляд. Она была такой же вспотевшей и запыленной, как и он, но от этого выглядела еще более привлекательно.

— Я попробую, — сказал Иден, улыбнувшись Мьюз. — Следуй за мной, — приказал он Тиму. — Я кое-что тебе объясню. И, может быть, это поможет Мьюз примириться с твоим… уставшим сознанием.

Они шли в полной тишине какое-то время, если не считать мягкого шороха песка под ногами. Шаги Идена были грациозными и ровными, словно он ступал не по иссушенной пустыне, а по роскошному дворцу восточного султана. В какой-то момент Тим решил, что ему снова никто ничего не объяснит, и уже собирался вежливо напомнить о себе, как Иден заговорил снова.

— Ты читал Платона?

— Что? Нет, не читал.

— А зря. У него были поразительные озарения.

— Если мы когда-нибудь выберемся из этого пекла, — сказал Тим, не в силах скрыть сарказм, — я непременно ознакомлюсь с ним.

Мьюз фыркнула, но Иден спокойно сказал:

— Боюсь, ты слишком часто в жизни используешь «если».

Тим не знал, что на это ответить.

— Итак, Платон, — продолжил Иден. — Идеи. По мере того, как развивается человеческое сознание, развиваются и они. Чем больше ты думаешь — я имею в виду позитивное, созидательное мышление — тем шире они становятся, пока идеи и воображаемые миры не сливаются во что-то постоянное и независимое от мыслителя.

Тим испытал острое дежавю, и почти ощутил сонную атмосферу своей лекции по философии, услышал ленивое жужжание одинокой мухи…

Он помотал головой, возвращая себя в раскаленный зной бесконечного заката. Они спускались вниз по склону дюны, утопая щиколотками в горячем песке.

— Значит, это мир идей? — попытался хоть что-то прояснить Тим.

— Не совсем. Это место — всего лишь мир твоих идей. Который сейчас, как ты заметил, довольно пустынен.

Тим поморщился.

— Но, думаю, ты способен на гораздо большее, — мягко добавил Иден, повернувшись к Тиму, пока они спускались с фиолетовой дюны. — Как ты уже видел, некоторые твои идеи бывают весьма… яркими.

Лицо его было спокойно, как снежные вершины под первыми лучами нежного утреннего солнца.

Тима осенило.

— Попугай — это была идея? — догадался он.

— Конечно, — улыбнулся Иден.

— И рыба, паук, многоножка… — Он хотел добавить «Смерть», но не смог произнести это вслух. Казалось, что она не принадлежит к тому же ряду. Несмотря на мерзость гигантского членистоногого, видение Смерти было куда более… пугающе настоящим.

— Да, это твои идеи, — подтвердил Иден.

— Они не похожи на мои, — нахмурился Тим.

— Почему?

— Ну, я бы не стал о таком думать. Я ведь никогда не видел такого попугая вживую. Не говоря уже о гигантской многоножке.

— Но они выглядят как то, на что ты бы обратил внимание? — спросил Иден, подняв бровь.

Тим невольно хмыкнул.

— Вот видишь. Ты так долго игнорировал свое творчество, что оно было вынуждено принять отчаянные меры.

— Я не… — начал Тим, но тут же замолчал. Иден усмехнулся.

— Но почему я вижу их в реальном мире? — спросил Тим. — Такого не случается с каждым неудавшимся писателем, насколько я знаю.