Видео и правда оказалось настоящим. Это многократно подтвердила масса самых разных блогеров и авторитетных специалистов. Поэтому на пятый день стремительно набирающей силы шумихи лэну Нойлану все-таки пришлось выйти к людям и публично, на камеру, признать свою вину.

Для Норлаэна это, к слову, не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, среди аристократов было принято признавать свои ошибки и открыто в них каяться. Это, как ни странно, в какой-то мере снимало градус напряжения, плавно переводило обычных грешников в статус кающихся. Простые люди воспринимали прилюдное покаяние как торжество правосудия и правды над ложью. Поэтому по большому счету со стороны лэна Нойлана это был не последний шаг в пропасть, а наоборот, первый шаг к изменению общественного мнения. Просто потому, что признание своих ошибок — это признак силы, а не слабости. А народ… любой народ, что на Земле, что в Норлаэне… намного лучше относится к нагрешившим, но честно в этом признавшимся, чем к тем, кто до упора открещивается и отрицает очевидное, тем самым окончательно запутываясь во лжи и теряя последние крохи уважения у окружающих.

Что же касается лэна Нойлана, то он, к моему немалому удивлению, пошел еще дальше.

Он, выступая перед камерой, не просто признал свою ошибку и извинился за неподобающее поведение. Нет, он отдельно извинился перед своей семьей за то, что та вольно или невольно оказалась во все это втянута, а также перед своей супругой, которая все эти дни хранила ледяное молчание. Еще он пообещал, что немедленно подает в отставку, поскольку считает себя не в праве больше занимать высокий пост в Совете родов. А также не стал отрицать, что уже достаточно долгое время испытывает к женщине на видео глубокие чувства. После чего официально признал, что у него есть внебрачная дочь, и сообщил, что, несмотря на любовь к своим законным детям, при любых обстоятельствах намерен продолжать оказывать поддержку женщинам, которые ему дороги.

И вот когда он заявил об этом на всю страну…

Знаете, думаю, многие, кто его слышал, неожиданно поняли, что готовы не осуждать, а в чем-то даже уважать этого человека. За его смелость. За силу. За убеждения. И особенно за отношение к семье, которую он, вопреки всем законам и правилам, рискнул поставить выше рода, выше денег и выше любых материальных благ.

После его заявления накал страстей, вызванный самим фактом измены, значительно поутих. Народ, сполна удовлетворившись публичным признанием, вскоре переключил внимание с Мары и ее матери на самого лэна Нойлана, чья уверенная спокойная речь, полагаю, на многих произвела впечатление. Более того, наверняка нашлось немало тех, кому понравилась твердая позиция этого человека. Поэтому хоть все свои должности и прежнее положение в роду он, можно сказать, потерял, то вот уважения простых людей к нему определенно прибавилось.

Что же касается меня, то я даже сейчас хорошо помнил, что это именно с его подачи и по его приказу Мара Инто пыталась меня убить. А также то, что в том числе и из-за его действий пострадали Айрд Босхо и Дана Архо. Поэтому отмеренное ему наказание также считал заслуженным. А вот то, как он принял этот удар…

Что ж, пожалуй, за это лэн Нойлан и впрямь был достоин толики уважения. Но до тех пор, пока он оставался членом рода Босхо, лично для меня, несмотря ни на что, он оставался врагом. Поэтому о содеянном я не сожалел и сожалеть, скорее всего, не буду.

[1] Четверг.

Само собой, эту неделю я был занят не только тем, что внимательно следил за судьбой известных представителей рода Босхо.

Все это время я продолжал честно учиться и тренироваться, в школе Харрантао у меня в полной мере возобновились аппаратные загрузки. Мастер Даэ, как и обещал перед каникулами, уже в одэ-рэ отправил меня на полигон к более старшим мастерам, чтобы я продолжил набираться опыта. И теперь дважды в неделю, по понедельникам и пятницам, мне надо было тренироваться там. В триэ-рэ он, как обычно, брался за меня сам. По вечерам мною снова начал не менее активно заниматься мастер Майэ. И только занятия по менталистике немного застопорились, потому что как раз на этой неделе в королевстве Конно проходил крупный международный симпозиум по вопросам использования менталистики в современных реалиях, и лэну Лойену ос-Ларинэ непременно надо было на нем присутствовать.

Впрочем, освободившиеся рэйны с удовольствием взял на себя все тот же мастер Даэ, да и в ночное время про занятия с Лимо и мастером Рао я не забывал, поэтому загружен был ничуть не меньше, чем осенью, но, честно говоря, особенно по этому поводу не страдал.

А еще я при первой же возможности навестил тана Расхэ и напомнил ему про обряд усиления связи с родом, благо в столице время планировать оказалось проще, чем на практике, да и возможность остаться одному на три-четыре рэйна найти было гораздо легче, чем в крепости Ровная.

Тан, как ни удивительно, от своих слов не отказался. Более того, сообщил, что у него в общем-то все готово. Все-таки время в его сне текло иначе, чем в реале, поэтому на подготовку к обряду, в чем бы она ни заключалась, ему хватило даже с запасом. И теперь все зависело исключительно от меня.

Я же был не настроен откладывать дело в долгий ящик, поэтому прикинул свои планы, возможности, силы и решил, что в принципе обряд можно провести прямо в грядущий шан-рэ. Потому что, во-первых, уже со следующего сан-рэ должен был начаться турнир по групповым магическим поединкам, и все воскресенья у меня вплоть до начала малойна[1] попросту вылетят из расписания. А если и не вылетят, то при наличии боев с серьезными противниками вроде «Разрушителей», «Столичных щеголей» и «Снежных лэнн» я могу оказаться некстати дестабилизированным по какой-нибудь ветви или вообще на время способен магически истощиться, тогда как тан Расхэ настаивал, что к началу обряда я должен быть полностью здоров и полон сил.

В шан-рэ же у меня планировались занятия с Моррох. Вечером в сан-рэ — с лэнной Иэ. В будни я был слишком занят, да и тренировки отнимали много сил, в том числе и магических. Плюс аппаратные загрузки, которые не рекомендовалось совмещать с каким бы то ни было ритуалами. Ночами, конечно, свободное время у меня пока еще оставалось, но домой я обычно возвращался поздно, а если обряд вдруг затянется, то рисковал опоздать на утренние лекции. То есть привлек бы к себе внимание преподавателей, сокурсников, а то и друзей.

Плюс возможные последствия, конечно, имели значение. Потому что если проводить обряд в будни, когда уже на следующей день у меня шла та или иная тренировка, то в случае, если что-то пойдет не так, я рисковал спалиться перед учителями, а этого допустить было нельзя. Поэтому вопрос с обрядом был достаточно сложным.

Единственным же человеком, который знал о моих намерениях и с которым я мог все это спокойно обсудить, являлся, разумеется, лэн Даорн.

Он, как и ожидалось, отнесся к моей идее без особого энтузиазма. Более того, откровенно не понимал причин такой спешки. Однако время для категоричных запретов, такого же категоричного отрицания и требовательно-повелительного наклонения давно прошло. Поэтому наст… блин, все никак не привыкну… приемный отец не стал мне ничего запрещать. Просто уточнил, действительно ли я считаю, что мне это нужно. А когда я твердо ответил, что да и что я уже решил, он просто взял с меня обещание, что во время прохождения обряда… то есть во время сна, в течение которого должен был пройти обряд… я буду находиться у него на виду. То есть под присмотром и обязательно в присутствии исцеляющих амулетов. А также заставил пообещать, что я буду соблюдать меры безопасности и в случае, если в процессе меня что-то не устроит, я немедленно остановлю сомнительную процедуру и вернусь.

Я, естественно, пообещал. А заодно поблагодарил за понимание и поддержку. Признаться, мне тоже будет спокойнее, если во время обряда рядом окажется кто-то надежный. Нет, так-то я и Нокса мог напрячь, думаю, в помощи он не откажет, особенно если напомнить ему условия нашей сделки и клятву, которую он мне когда-то дал. Но Нокс — это Нокс, а лэн Даорн — это лэн Даорн. И при прочих равных условиях я предпочту корчиться от боли или подыхать на руках у наставника, нежели в присутствии постороннего человека.