Мэддокс занёс кулак для нового удара. Лицо его перекосилось, шрам налился кровью, стал багровым. Но Гаррет повис на его руке, вцепился мёртвой хваткой.

— Сэр! — закричал он в самое ухо. — Хватит! Он нужен живым! Если он сдохнет, мы все сядем за это! Вы слышите меня⁈

Мэддокс тяжело дышал. Грудь его ходила ходуном, ноздри раздувались. Он смотрел на Стоуна, на его разбитое, но всё ещё насмешливое лицо, и в глазах его мешались ярость, усталость и что-то похожее на уважение.

Медленно, очень медленно он опустил руку. Гаррет отпустил его, отступил на шаг, тяжело дыша.

— Отпустите, — бросил Мэддокс своим людям.

Те разжали хватку. Стоун завалился набок, уткнулся лицом в холодные камни. Лежал, не шевелясь, только спина его ходила ходуном при каждом вздохе.

— Заткните ему рот, — приказал Мэддокс, уже отворачиваясь. — И привяжите покрепче. Чтоб не рыпался. Я устал слушать его бредни.

Он ушёл в глубь расщелины, к костру, сел спиной ко всем. Плечи его были напряжены, руки сжимались в кулаки.

Гаррет постоял минуту, глядя то на командира, то на пленного. Потом подошёл к Стоуну, наклонился.

— Живой? — спросил он тихо.

Стоун приоткрыл единственный не заплывший глаз. Посмотрел на Гаррета снизу вверх. И — Гаррет готов был поклясться, что не показалось — Стоун подмигнул ему.

Гаррет выпрямился. Отвернулся. Пошёл к своим.

Раненый пакистанец в углу снова застонал. Костерок догорал, красные угли тускнели. Стоун лежал на камнях, прижимаясь щекой к холодной поверхности. Во рту было солоно, челюсть ныла, рёбра, кажется треснули. Но внутри, где-то глубоко, теплилось странное чувство.

Они его не убьют. Мэддокс мог бы, но Гаррет не даст. А Гаррет не даст, потому что боится. Боится ответственности, боится начальства, боится всего, чего только можно бояться.

А значит, у него, Стоуна, есть время. А ещё — есть надежда.

Никогда в жизни Стоун не подумал бы, что будет уповать на надежду. Тем более на надежду на то, что группу Мэддокса перехватят русские.

Где-то в горах снова завыли шакалы. Или козодои. Стоун уже не разбирал.

Он закрыл глаз и провалился в тяжёлую, чёрную пустоту.

БТР привычным делом урчал двигателями. Полз по дороге, поднимая пыль своими могучими колёсами.

Я сидел у края брони и смотрел, как горы медленно отползают назад, уступая место пологой степи. Солнце уже поднялось, но грело пока слабо — только щёки пощипывало, а спина в кителе всё ещё помнила ночной холод.

Зайцев устроился рядом, положил автомат на колени, достал папиросу. Прикурил, затянулся, выпустил дым в утреннее небо.

— Ну, слава те господи, мы почти дома, — сказал он. Голос у него сел после бессонной ночи, звучал хрипло, но с облегчением. — Сейчас языка сдадим — и можно будет выдохнуть.

Я промолчал. Смотрел на дорогу, на пыль, что тянулась за нами шлейфом, на редкие кусты, росшие над обочиной.

— Выдыхать рано, — ответил я наконец. — Его ещё допрашивать надо. Он был с американцами. А американцы знают, где держат моего брата. Это значит, нам нужно из него всё вытрясти.

Зайцев повернулся ко мне. В глазах его мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли сомнение.

— Ты думаешь, он расскажет нам ещё что-нибудь новенькое? — спросил он. — Мне кажется, он выдал всё, что знал. А теперь брехать будет. Сам понимаешь, языки — они такие. Расскажут тебе всё, что хочешь, чтобы жить.

Я покачал головой.

— Душман сказал, что они взяли двух десантников и отдали их работорговцу по имени Махди. Это бьётся с историей американца. Мой брат у работорговца. Таких совпадений не бывает.

— И ты… Ты надеешься его вызволить? — спросил Зайцев опасливо.

— Я не надеюсь. Я это знаю.

Зайцев вздохнул.

— Мне очень жаль твоего брата, Саня, — начал он, — но ты парень тёртый. Жизнь знаешь. Нюни перед тобой распускать нет смысла. Ты и сам прекрасно понимаешь, сколько наших гибнет в этих горах каждый день. Сколько из них без вести пропадают. И ищут далеко не всех. Иногда их просто невозможно найти. И потом… Как? Как ты вообще себе это представляешь? Застава снимется с места и покатит выручать твоего брата? Или, может, ты уйдёшь в самоволку?

Я глянул на Зайцева. Замбой посерьёзнел.

— Да-да. Я слыхал, чего ты на Катта-Дуване вытворял, когда охотился за этим твоим американцем. И знаю, на что ты способен, Саня, — покивал он.

— Время покажет, командир, — кратко ответил я. — Время покажет.

Я снова уставился вперёд. Мысли крутились вокруг одного: успею ли я допросить Седого до того, как его заберут. Особисты — народ быстрый, когда не надо. И медленный, когда надо. Если пленный уйдёт к ним, доступ к нему закроют. А значит, информация о брате ляжет под сукно, пока будут оформлять бумаги, согласовывать допросы, писать отчёты.

Времени мало. А я должен узнать ещё хоть что-то, чтобы понять, что вообще могу сделать.

БТР выбрался на ровный участок, прибавил ходу. Мелькнул знакомый поворот, потом ещё один. Я уже видел вдалеке серые землянки заставы, маскировочные сети. Таблички заградительных минных полей.

Но когда мы подъехали ближе, увидел ещё кое-что.

За КПП, на площадке, где обычно ставили нашу технику, стоял чужой БТР. Не наш, с незнакомыми номерами на броне, пыльный, явно только что с дороги.

Зайцев тоже заметил его. Привстал на броне, вглядываясь.

— Это кто ещё? — спросил он как бы у самого себя.

Я молчал. Смотрел, как фигурки у ворот засуетились, заметив нас. Как часовые принялись оттягивать спираль. Кто-то побежал к КП.

— Гости, — сказал я. — Похоже, конвой из штаба. Раньше нас пришли.

Зайцев глянул на меня.

— Мда… Быстро они.

Я ничего не ответил. Только сжал автомат крепче.

БТР вкатился на территорию заставы. Затормозил у чужой бронемашины, взвизгнув тормозами. Пыль, поднятая колёсами, медленно осела, покрывая сапоги серым налётом.

Я спрыгнул с брони. Поправил автомат.

Дежурный по заставе — молодой сержант, которого я знал только в лицо — подбежал, запыхавшись.

— Товарищ прапорщик! Товарищ лейтенант! — выпалил он. — Вас начальник заставы требует на КП. Немедленно!

— Вижу, — кивнул Зайцев, глянув в сторону чужого БТР. — Кто там?

— Из штаба мангруппы, товарищ лейтенант. Прапорщик какой-то, с бойцами. Ещё с час назад приехали, ждут.

Зайцев переглянулся со мной.

— Ладно. Идём.

Мы пошли через плац. Я краем глаза заметил, как бойцы нашего отделения выгружаются из БТР, как Мельник и Казак ведут пленных — Седого, который еле переставлял ноги, и молодого, трясущегося. Горохов стоял у брони, смотрел им вслед. На меня он даже не глянул.

В землянке КП было душно, как всегда. Пахло табаком, бумагой и пылью. Чеботарёв сидел за столом. Китель на нём сидел мешковато, но вид начзаставы был более собранней, чем в прошлый раз. Рядом с ним пристроился Коршунов — хмурый, с красными от недосыпа глазами.

Напротив них, на табурете, сидел прапорщик.

Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Подтянутый, форма сидит аккуратно. Лицо чисто выбрито, взгляд цепкий, спокойный. Такие в штабах обычно бумаги перебирают, но этот, похоже, не из кабинетных — руки крупные, в мозолях, на скуле свежий порез.

Я его узнал. Видел в крепости Хазар-Кала, когда служил в разведвзводе. Там, кроме штаба мангруппы, базировалось ещё несколько подразделений — связисты, миномётчики, взвод обеспечения. Этот, кажется, как раз из взвода обеспечения. Или из связи. Когда я его видел, помню, он с каким-то офицером у штабной башни стоял, курил.

Мы вошли, Зайцев шагнул к столу, взял под козырёк.

— Товарищ старший лейтенант, группа вернулась. Пленных доставили.

Чеботарёв кивнул. Глянул на меня, потом на Зайцева.

— Докладывайте.

— Один пленный, раненный в живот, скончался прошлой ночью, — сказал Зайцев. Голос его звучал ровно, по-уставному. — Двое — живы, под охраной. Доставлены на заставу. Среди личного состава потерь не имеется.