— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, — сказал Саша. — Я должен был умереть на той заставе, брат. Но ты мне не дал. Ты должен был умереть, упав с той горы. Но ты не дал и себе.

— Пусти, — просипел я сквозь зубы, почувствовав, что крепкая хватка его рук медленно ползет к моей шее, что сцепляется на горле, перекрывая кислород, — ты что творишь?.. Пусти…

— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, — повторил Саша. Руки его вдруг принялись неестественно удлиняться, лицо — вытягиваться, превращаясь в жуткий, обтянутый кожей череп. — Мертвым надлежит оставаться мертвыми.

— Саша, — сипел я, понимая, что сопротивляться его хватке просто невозможно, что на это нет сил.

— Мертвым надлежит оставаться мертвыми, товарищ прапорщик…

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик!

Я открыл глаза. Почти сразу увидел над собой недоумевающее лицо Пихты.

«Это был сон, — подумалось мне, — всего лишь дурной сон».

— Товарищ прапорщик, — тихо повторил Пихта, уставившись на меня.

— Чего?

— Там Клещ докладывает о чем-то странном, — проговорил он и обернулся, уставившись куда-то в сторону потухшего костра, — вроде как видел кого-то в темноте. Товарищ лейтенант велел вас разбудить.

— Хорошо, — я коснулся собственных век, — пойдем. Расскажете, что стряслось.

Угли костра почти погасли — только редкие красные глазки тлели в золе, да тонкий дымок тянулся вверх, растворяясь в темноте. Вокруг собрались почти все, кого не отправили в охранение. Зайцев стоял, скрестив руки на груди. Горохов сидел на корточках у костра, ковырял в нем палкой. Штык пристроился на каком-то ящике, Кочубей — рядом, на земле. Мельник маячил с краю.

В центре, на перевёрнутом ведре, сидел Клещ. Он был бледен. Я заметил это даже в темноте — лицо серое, глаза бегают. Пальцы его теребили край плащ-палатки, накинутой на плечи, мелко, нервно.

Я подошёл, остановился рядом с Зайцевым. Тот глянул на меня мельком, кивнул.

— Рассказывай ещё раз, — сказал он Клещу. — Для прапорщика.

Клещ сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Я на посту стоял, товарищ прапорщик. На левом фланге, у пулеметной точки, — он мотнул головой куда-то в темноту, — ночь тихая, я уж смену жду. И вдруг — свист.

Он произнёс это «свист» с такой интонацией, будто речь шла о чём-то запретном, страшном.

— Протяжный такой. Три раза. Я думал, показалось. А потом — ещё раз. С другой стороны, дальше.

Он замолчал, облизал губы.

— Такое чувство… — проговорил он сдавленно. — Будто там кто-то пересвистывается. Один тут, другой там. Будто сигналы друг другу подают. Условные знаки.

— Свист? — переспросил я.

— Да, — Клещ закивал, — не как птицы, не как звери. Как люди. Но чисто так, резко.

— Изобразить можешь?

Он замялся. Потом сложил губы, дунул. Получилось сиплое, шипящее «фью-фью-фью». Похоже на звук, каким подзывают собаку. Но больно слабый, неумелый.

Штык хмыкнул. Горохов мрачно вздохнул.

— Да не получается у меня нехрена! — Клещ аж подскочил на ведре. Лицо его вспыхнуло, даже в темноте видно было, как кровь прилила к щекам. — Не умею я свистеть! Как тут покажешь?

— Батя не научил, что ли? — язвительно спросил Штык.

— Иди к чертовой бабушке!

— Отставить, — вздохнул Зайцев, — нечего тут балаган разводить.

— А че он издевается, товарищ лейтенант? — возмутился Клещ.

— Я говорю, отставить!

— Ладно, — оборвал я Зайцева. — Клещ, направление хоть запомнил?

Он ткнул пальцем в темноту, за остатки дувала.

— Оттуда. Где сухостой, за камнями. А второй — левее, ближе к осыпи.

Я перевёл взгляд на Зайцева. Тот хмурился, мял в пальцах папиросу, так и не прикурив.

— Может, зверь какой? — подал голос Мельник. — Шакалы, говорят, по-всякому орут.

— Шакалы воют, иногда лают. Скулят. Но не свистят, — отрезал Горохов. Он сидел всё так же, на корточках, но я видел, как напряглись его плечи, как пальцы его играют на палочке, которой он шевелил почти остывшие угли. — Клещ, точно запомнил? Не показалось?

— Да не показалось! — Клещ вскочил, но тут же сел обратно, будто сил не было стоять. — Я ж не дурак, понимаю, что если б кто был, они б давно… Но я слышал, мужики! Честно слышал, товарищ лейтенант! А что, если мы тут сидим, а к нам какая вражина подбирается⁈

Кочубей, молчавший до этого, вдруг проговорил:

— Я за тем холмом тоже звуки слышал. Но свиста не было.

— Чего ж ты молчал? — Зайцев резко повернулся к нему.

— А чего говорить, товарищ лейтенант? — Кочубей пожал плечами. — Камни осыпаются, ветер… Может, показалось. А может, и нет. Ничего подозрительного.

Тишина повисла над костром. Слышно было только, как слабый ветер шуршит сухой травой где-то у дувала.

Зайцев вздохнул.

— До рассвета четыре часа, — сказал он. — Если бы кто был, давно бы напали. Клещ, пересидишь в лагере, я другого на пост поставлю.

— Товарищ лейтенант… — не унимался Клещ.

— Сказал же, другого поставлю, — отрезал Зайцев. Но голос его прозвучал неуверенно.

— Но вдруг… — сглотнул Клещ, осекся. Потом проговорил: — Я много историй слыхал, как духи наших на постах снимали, пока те спят. Подползут в ночи, и ну глотки резать! Потом на посту одни головы и находят!

— Успокойся ты, — хлопнул его по плечу Пихта, — историй страшных наслушался, что ли?

— Да ниче я не наслушался, мля! — Клещ дёрнулся, вывертывая плечо из-под пятерни Пихты, — говори ж! Странное что-то слыхал! Собственными ушами слыхал! Вот как вас!

Я молчал. Смотрел на бойцов. Клещ реально напуган. И его нервозность мало-помалу передается остальным. Это сразу видно: Штык, хоть и делает вид, что все это ерунда, а в темноту посматривает. Кочубей кажется расслабленным, но все равно будто бы прислушивается. Пытается выловить из шуршащей ночной темноты посторонние звуки. Даже Горохов, хоть и казался он совсем не вовлеченным, оставался чутким. Я видел, как напряжены его плечи. Замечал, как он оборачивается в темноту.

Я понимал и Зайцева. Поднимать людей, вести их в ночь, в сухостой — рискованно. И глупо, если окажется ложная тревога. Но и сидеть, ждать, когда паника разъест бойцов похлеще любой заразы, — тоже не выход.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. Голос мой прозвучал ровно, спокойно. — Разрешите вас на два слова.

Замбой поджал губы. Кивнул. Мы отошли.

— Нервничают, — сказал я.

— Вижу. Устали. После боя вымотались. Еще и поспать тут толком не выйдет.

Я глянул на Клеща. Тот вздрогнул, когда ветер снова пошевелил сухой бурьян где-то за его спиной. Обернулся, словно ужаленный. Уставился в темноту.

— Иванченко вообще, — проговорил Зайцев, — еще чуть-чуть и начнет в темноту палить.

Замбой поднес папиросу к лицу, дунул в нее, вложил в губы. Потом закурил.

— Но и бойцов отправлять туда запросто так — дурная затея. Может быть рискованно.

— Как справедливо заметил Горохов, — сказал я, — у страха глаза велики.

Зайцев помолчал. Затянулся. Разгоревшийся уголек его сигареты подсветил ему нижнюю часть лица. Замбой выдохнул вонючий дым.

— Предлагаешь проверить? Так?

— Так, — кивнул я. — Возьму двух бойцов и ночной прицел. Сходим быстро: туда и обратно. Так лучше будет, чем группа всю оставшуюся ночь станет на ушах стоять. А завтра — трудный день будет.

Зайцев вздохнул. Покивал.

— Ну добро. Бери Горохова и Клеща. Пускай сам убедится, что ничего там, в темноте, нету. А ночник, да, прихвати. Так, на всякий случай.

Ничего не сказав замбою, я только кивнул и пошел к бойцам.

Сухостой начался сразу за грядой камней — редкие, искорёженные кусты, высохшая трава по пояс. В темноте они казались сгорбленными фигурами, застывшими в каком-то ожидании. Клещ дышал в спину тяжело, с хрипом, и я чувствовал, как он напряжён.

Мы не стали идти в кущи, чтобы не шуметь. Я приказал залечь перед ними, на пригорке. Отсюда до поста было недалеко, метров пятьдесят. Мы даже видели силуэт БТР, подсвеченный холодным, слабым светом звездного неба.