Я перехватил голову Седого, стараясь зафиксировать её, чтобы он не расшиб затылок о железный пол. Тело его ходило ходуном, мышцы сводило судорогой с такой силой, что, казалось, кости сейчас хрустнут.

В этот момент по заднему десантному люку забарабанили.

— Открывай! Открывай, мать твою! — орал снаружи Горохов, Пихта же, видать, докумекал, что задний люк закрыт, а потому уже лез в боковой.

Замбой Зайцев щелкнул задвижкой, Горохов распахнул люк снаружи.

— Оставь! — закричал я, когда Горохов со Штыком влезли внутрь. — Ему больше воздуха нужно! Горохов! Штык! Быстро сюда! Помогите зафиксировать его! Голову берегите!

Они втиснулись внутрь, и впятером под броней стало совсем нечем дышать. Горохов с Штыком подхватили плечи и ноги душмана. Аккуратно, но жёстко зафиксировали, чтобы бьющийся не навредил себе.

Я наконец смог одной рукой придерживать голову, а другой — нащупать пульс на шее. Пульс был частый, нитевидный, но был.

Главное сейчас — повернуть голову набок. Я надавил на скулу, с усилием разворачивая лицо. Пена и слюна потекли на пол, освобождая дыхательные пути.

— Не давите на него, просто держите, — проговорил я сквозь зубы, концентрируясь на своих движениях.

Секунды тянулись резиной. Я считал про себя. Одна. Две. Три. Четыре…

Судороги не стихали. Тело Седого била крупная дрожь. Я видел, как под тонкой кожей виска бьётся жилка — часто, бешено. Ещё немного, и сердце могло не выдержать.

Я ослабил ворот его куртки, расстегнул пуговицы. Нужно дать ему дышать. Пальцы скользили по мокрой от пота коже душмана.

— Все, кто не помогает, — на выход! — скомандовал я. — Нужно больше воздуха!

— Слышали⁈ — подхватил Зайцев, наблюдавший за моими действиями до этого момента. — Всем наружу! Пихта — открыть задранные люки, и наружу!

Где-то на десятой секунде тело духа вдруг обмякло. Да так, будто из него выдернули твердый стержень. Дыхание вырвалось из груди Седого со сдавленным хрипом, но стало ровнее.

Я приказал перевернуть его на бок, в безопасное положение, и приложил пальцы к сонной артерии. Пульс прощупывался. Душман был жив.

Тогда я приоткрыл ему веко — зрачок сузился, отреагировал на тусклый свет ламп. Значит, мозг не поврежден.

«Рано решил к Аллаху отойти, — подумал я про себя. — Ну уж нет. Так просто от меня не уйдешь. Ты мне еще много чего должен рассказать».

В десантном отделении повисла тишина. Только тяжёлое дыхание бойцов и прерывистое, хриплое дыхание самого Седого наполнили БТР. Казак сидел, прижавшись к борту, и смотрел на меня круглыми, как у филина, глазами. Мельник потирал ушибленную спину. Горохов и Штык замерли, не отпуская обмякшее тело.

— Всё, — выдохнул я. — Отпускайте. Отошёл.

Они медленно разжали руки. Тело сползло на пол, замерло.

Я поднялся на ноги.

— Мельник, Казак, — голос мой звучал устало, но твёрдо. — Смотреть за ним в оба. Если опять начнёт биться — сразу звать меня. И не трогать его! Поняли? Не лезть с ремнями, не давить. Только освободить место и голову подстраховать, чтоб не расшиб. Ясно? И воздуху ему. Больше воздуху.

Они закивали, как два болванчика.

Я выбрался из БТР наружу и вдохнул полной грудью. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но это было блаженство после духоты и железной вони внутри БТР. На броне уже собрались почти все. Стояли, смотрели. Кто-то курил, нервно затягиваясь. Кто-то просто молчал.

Зайцев вышел из-за борта бронемашины. Лицо у него было мокрое, на высоком лбу поблескивала испарина. Он провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Саня… — голос у него сел. Он откашлялся. — Саня, ну ты ваще… Я думал всё, кранты языку. Я ж таких припадков отродясь не видал. Думал, им ложку в рот суют или язык прикалывают булавкой… А ты вон как быстро сориентировался. Не запаниковал, как остальные. Откуда ты знал, как делать надо?

Я прислонился спиной к прохладной броне.

— Да было дело, — сказал я. — Помогал как-то одному фельдшеру парня откачивать после похожего припадка. У него и подсмотрел. Фельдшер толковый попался.

Зайцев прищурился. В свете единственной фары, бившей куда-то в степь, его глаза блеснули цепко, профессионально.

— Эт когда было? Я не слыхал, чтоб у нас в отряде встречались припадочные. А ты ж знаешь, новости у нас быстро разносятся.

«А зараза, — чертыхнулся я про себя. — Еще б ты слыхал. Это ж было давно. В прошлой моей жизни».

— Да так… история долгая, — не повел я и бровью. — Потом как-нибудь, Вадим. Не до того сейчас. Видишь, бойцы на ногах еле стоят. Далеко нам до точки еще?

Зайцев хмыкнул. Помолчал, глядя мне в глаза. Я выдержал этот взгляд. Потом он глянул на часы.

— До старого поста еще минут сорок дороги. Там заночуем.

— Ну тогда, — я снял панаму, пригладил взмокшие волосы и надел ее обратно, — подождем пять минуток. Пусть пленный подышит. Чуть в себя придет. И в путь.

— Лады, — сказал он наконец.

Он развернулся и пошёл к кабине. Я услышал, как лейтенант принялся по пути выкрикивать новые приказы личному составу.

Мы выгрузились на старом посту, когда ночь уже взяла своё по-настоящему. Звёзды висели низко, крупные, немигающие. Где-то там, за чёрными зубцами гор, луна ещё не взошла, и темнота обложила распадок так плотно, что без привычки можно было носом в броню ткнуться.

Зайцев распорядился быстро, толково. Пленных — в землянку, ту, что с целой крышей. Мельника и Казака — к ним, в охрану. Сказал: «Если этот седой опять биться начнёт — сразу зовите. Сами не лезьте». Мельник кивнул, а Казак снова побледнел, но спорить, конечно же, не посмел.

Зайцев же распорядился, чтобы на часы первым делом встали парни из экипажа БТР.

— Пусть стрелки чуть отдохнут, — проговорил он тогда, — смена через два часа. Отдыхать будем по графику.

Да, признаться, и пост был маленьким. БТР занимал почти все его внутреннее пространство. Захочешь пройти от края до края — справишься шагов за тридцать.

Кроме того, пост был ветхим. Как объяснил мне Зайцев, его наспех возвел тут сводный отряд Московского еще в восьмидесятом. Постояли тут немного, и пошли дальше. А пост остался.

Представлял он из себя пару наспех выкопанных землянок, несколько укрепленных окопов по периметру и кустарное ограждение, наспех сложенное из уже давно прогнивших досок, какой-то рабицы и кусков неведомо откуда взявшегося шифера.

Мы развели огонь в небольшом углублении, под БТРом. Место здесь было гиблое — сразу видно. Землянки вросли в склон, как старые грибы. У одной крыша завалилась, брёвна торчали, будто рёбра дохлого верблюда. Другая же пока держалась. Пулемётные ячейки, сложенные из камня и пустых ящиков, заросли полынью по пояс. Ветерок шевелил сухую траву, и она шуршала, будто кто-то шептался в темноте.

Я сел чуть поодаль, под колесо БТРа. Положил себе плащ-палатку и устроился на ней.

Достал банку тушёнки, открыл ножом. Ел медленно, слушал.

У костра сидели бойцы. Горохов — чуть в стороне, как всегда. Рядом с ним Клещ устроился на каком-то ящике, ёрзал, крутил головой.

— Место… — Клещ поёжился, хотя от костра шло тепло. — Нехорошее место, мужики. Могильником разит.

Штык, который сидел на корточках, подкидывая в огонь сухие ветки, хмыкнул. Лицо у него в свете пламени казалось вырезанным из какого-то красного камня — грубое, скуластое.

— Э, Клещ, ты давай не ссы. Какой это тебе могильник? Тут наши год назад сидели. Говорят, крепко сидели.

— Сидели, да съехали, — Кочубей отозвался не сразу. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Зря не съехали бы. Места и правда гиблые. Вы тот заброшенный кишлак видали? Зрелище — ничего себе.

Он сидел на камне и смотрел в огонь немигающим взглядом. Руки его, лежащие на коленях, были неподвижны.

Клещ поёжился сильнее, вместе с ящиком пододвинулся ближе к огню.

— А я слышал, от одного местного пастуха… — начал он и запнулся.