— Прекратить огонь! — крикнул я. — Прекратить, быстро!

Вряд ли все бойцы слышали мой голос в шуме боя. Однако Горохов перестал настреливать в сумеречную серость. Заметив это, а может быть и услышав мой приказ, затихли и Пихта с Кочубеем. Еще пару мгновений лишь Штык и Клещ угощали духов одиночными. Но потом и их автоматы перестали говорить.

На низину накатилась тишина. Только эхо автоматного треска еще гуляло где-то на вершинах. Только стоны раненых да шорох осыпающихся камешков раздавались на дне низины.

— Эй! Там, внизу! — закричал я. — Бросить оружие! Тогда жить будете!

Не то чтобы я ожидал, что духи меня поймут, а тем более так легко сдадутся. Это была проверка — знает ли кто-нибудь из них русский язык.

Некоторое время тишина продолжала висеть над стоянкой. Потом откуда-то снизу раздался хриплый, ломаный голос:

— Целуй мой жопа, шурави!

Горохов рядом выругался сквозь зубы. Дёрнулся было, но я остановил его жестом.

Усмехнулся. Только одними губами. Значит, всё-таки наладить контакт удастся.

— Сам целуй моя жопа, сукин сын! — заорал я в ответ. И тихонько рассмеялся.

— Я брать твой мама! Твой жена и твой сестра! — снова тот же голос.

Горохов, совершенно ничего не понимая, водил взглядом от меня к дну низины и снова на меня.

— Оружие брось! — закричал я в ответ. — Тогда, может быть, я тебе твою бралку и не отстрелю!

Голос прокричал что-то снова, но уже на дари или на пушту. Слова прозвучали неразборчиво, однако нетрудно было понять, что это или какое-то страшное ругательство, либо не менее страшное проклятье.

— Ну как хочешь, падла, — со злой, очень злой ухмылкой сказал я.

А потом достал из подсумка гранату Ф-1 с уже заготовленным запалом. Выдернул чеку и бросил ее точно за камень, откуда донёсся голос.

Грохнуло. Раздался визг осколков. Потом крик — не боевой, а животный, полный боли. За ним стоны, хрип. Видимо, еще кого-то зацепило. Потом снова тишина.

— А вот согласился бы, — прошептал я, — может, и сохранил бы хозяйство…

Я ждал. Считал секунды.

— Ещё минута! — крикнул я. — И добьём всех. Хотите к Аллаху — милости просим! А если думаете ещё чуть-чуть пожить — бросать оружие и выходить с поднятыми руками!

Тишина. Короткие, едва уловимые гортанные переговоры за камнями. Кто-то спорил, кто-то плакал — тонко, по-бабьи.

Потом из-за валуна медленно, очень медленно, поднялась фигура. Душман поднялся, высоко задрав над головой свой старый М-16. Потом швырнул автомат куда-то в сторону. Винтовка лязгнула о камни где-то в полутьме.

За ним, шатаясь, вышли ещё двое. Один держался за живот. Второй — явно подволакивал раненую ногу. Оба поспешили быстро избавиться от своих АК.

— Выходите, — сказал я, даже не думая вставать, а держа на мушке ближнего. — Медленно. Руки за голову.

Они вышли из-за камней. Поколебавшись немного, принялись поднимать руки над головами.

Только тогда я поднялся. Горохов поднялся рядом. Автомат свой он не спускал с духов и весь напрягся, как струна, готовый в любой момент открыть огонь. Кажется, ему стоило огромных усилий сдержаться и не дострелить сдавшихся духов. Во всяком случае, выглядел он именно так.

Один из них, может лидер, вдруг медленно пошел в нашу сторону. На голос.

— Стой, где стоишь, падла! — заорал Горохов и вскинул автомат, припал щекой к прикладу. — А то бошку тебе развалю!

Душман вдруг остановился. Потом опустился на колени. И взглянул в небо.

— Опусти автомат, Дима, — проговорил я похолодевшим голосом.

Горохов зыркнул на меня, но автомат не опустил.

Тогда я свистнул. Коротко свистнул. Из темноты начали появляться фигуры: Пихта, Кочубей, Штык, Клещ. Они возникали на склонах, словно безмолвные призраки.

Духи, заметив это, принялись вертеть головами, нервничать. Озираться.

А тот, первый, так и сидел на коленях, но теперь просто смотрел в одну точку перед собой. Другой, раненый в живот, душман не выдержал и завалился набок, затих. Последний, наверное, был самым молодым. Потому что он затрясся, глотая слёзы, и принялся бормотать что-то на дари — то ли молитву, то ли проклятия.

— Ну вот и поглядели, — проговорил я негромко.

Горохов стоял рядом и молчал. Но когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах то, чего не видел раньше.

Не ненависть. Не злобу.

Что-то другое. Похожее на вопрос. Будто он сам не знал, что теперь делать. Будто я его в чём-то переиграл, а он ещё не понял — в чём именно.

БТР стоял на ровной площадке у входа в ущелье. Фары головного света вырезали из темноты неровное пятно, в котором пыль клубилась медленно, так будто не хотела оседать. За этим кругом начиналась чернота. Густая, холодная, непроницаемая.

В этом пятне и стояли пленные. Так проще будет тщательно обыскать их. Ну и чтобы они видели: бежать некуда.

Их было трое.

Первый, лысоватый, с седой бородой, в разодранной пятнистой куртке — явно их лидер. Я понял это потому, что остальные слушались его, когда мы вели пленных к бронемашине.

Стоял он ровно, голову не опускал. Смотрел куда-то в сторону, мимо нас, мимо БТРа, мимо всего. Глаза у него были странные. Словно бы остановившиеся. Будто он видел то, чего не видели мы.

Второй, средних лет, с чёрной окладистой бородой, держался за живот. И он уже не смотрел никуда. Только в небо. А еще едва заметно шевелил губами в какой-то немой молитве. Пальцы его почернели от крови. Пусть мы и оказали ему первую помощь, он дышал часто, поверхностно, и с каждым выдохом из груди вырывался тихий, сдавленный стон. Но оказался крепким. Дошел сам, и даже сейчас умудрялся стоять на ногах. Однако я был почти уверен — до заставы мы его не довезем.

Третий оказался совсем молодой. Почти пацан. На вид лет восемнадцать, не больше. Этого нам пришлось тащить. У него была прострелена нога, и он сидел на земле и трясся. Мелко, противно, всем телом. Зубы его стучали так, что было слышно даже на некотором расстоянии. Он уже не плакал. Он просто трясся и смотрел на нас с настоящим ужасом во взгляде.

Зайцев ходил перед ними. Топтался взад-вперёд, заложив руки за спину. Потом останавливался, сверлил их взглядом и снова начинал ходить. Сапоги его скрипели по пыли.

— По-русски говорим? — спросил он наконец. Потом выждал несколько секунд и добавил: — Молчим? Или всё-таки языка не знаем?

Пленные молчали.

Зайцев глянул на меня. Я пожал плечами. Он вздохнул и снова уставился на них.

— Фархада бы сюда, — сказал он ни к кому не обращаясь. — Толмача. А так… Чёрт их знает, может, они и не понимают ни хрена.

— Понимают, — сказал я.

Зайцев обернулся.

— С чего ты взял?

Я кивнул на седого:

— Когда я им предложил сдаться, они поняли. И ответили. По-русски. Правда, грубо.

Зайцев хмыкнул, но спорить не стал.

Горохов стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к броне. Автомат его висел на груди, руки лежали на цевье, пальцы сжимали его так, будто это было единственное, что удерживало его на месте. Он смотрел на пленных. Смотрел тяжело, в упор, не отрываясь. Взгляд у него был лютый. Так смотрят на то, что очень хочется с отвращением раздавить сапогом, но тебе не разрешают.

Я знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то.

Раненый в живот вдруг закашлялся. Сплюнул. Кровь брызнула на пыль. Он завалился набок, заскреб пальцами землю. Молодой рядом с ним дёрнулся, заскулил что-то на дари, попытался его приподнять, но сил не хватило, и он только трясся сильнее.

Зайцев тут же приказал двоим — Мельнику и Казаку — унести раненого в БТР.

Седой же даже не повернулся на его хрипы и стоны. Так и стоял, словно каменный.

И вдруг заговорил сам. Без вопроса, без обращения. Просто в пустоту.

— Зачем… оставил живым?

Голос у него был хриплый, прокуренный. Слова выходили из горла с трудом, будто он их из себя выдавливал. Непонятно было — то ли ему сложно говорить на чужом, слабо знакомом языке, то ли он ослаб после боя.