Он замер передо мной, пропустив парней вперёд. Те покосились на него, но спрашивать ничего не стали. На губах мехвода играла наглая, заискивающая улыбочка.

— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я кивнул.

— Слышал я, — заговорил он, оглядываясь по сторонам, — как вы Горохова на полосе отделали. Красиво! Давно этому… зверю надо было рога пообломать.

Я холодно посмотрел на мехвода. Улыбочка медленно сползала с его лица.

— По делу что-то есть, Дорохов? — спросил я. — Или просто языком почесать хочешь? От работы поотлынивать?

Он помялся немного, но не ушёл. Ещё раз оглянулся, шагнул ближе, голос понизил до шёпота.

— Я вообще-то насчёт Пожидаева. Слышал, вы интересуетесь. Думаете, зря я к вам подошёл?

— Ну допустим, — я посмотрел на него в упор. — И что ты мне скажешь?

Дорохов заговорил горячо, торопливо, но тихо, будто боялся, что нас услышат.

— Я точно знаю, товарищ прапорщик: Горохов его убил. Несчастный случай — это для дураков. А на самом деле он его с тропы столкнул. Фокс с ним был, только они двое. Фокс, конечно, молчит — боится. А Горохов — зверь и скотина. Он на всё способен.

— Ты сам видел, как он его толкнул? — спросил я спокойно.

Дорохов замялся.

— Ну… не видел. Но всё сходится! Пожидаев их отделение под монастырь подвёл, двоих посадили. Месть — дело святое. А вы, товарищ прапорщик, если хотите справедливости, давайте… Я могу помочь, я много чего знаю…

— Дорохов, — перебил я. — А ты Горохова за что так ненавидишь?

Он замолчал. Отвёл взгляд. Лицо его потемнело, желваки на скулах заиграли.

— Он меня перед строем опозорил, товарищ прапорщик, — выдавил он наконец. — Полгода назад. Я тогда только старшего сержанта получил. Поставили командиром отделения. Я старался. А он при всех, при бойцах, обозвал… ну, неважно, короче. Сказал, что я ни на что не годен, что моё место — на кухне картошку чистить. И засмеяли меня тогда. Все засмеялись. А Горохов стоял и ухмылялся. Я это не забыл. Не простил.

Я слушал его и видел, как в глазах у Дорохова играет глухая, холодная злоба. И боль. Мальчишеская боль от унижения.

— Я понял, Дрон, — сказал я. — Свободен.

Он будто бы не понял сначала. Только округлил глаза.

— Но вы же… Я думал, мы вместе…

— Я сказал — свободен, — повторил я жёстко, но без злости. — Иди делом занимайся. А языком трепать про то, чего не видел, — последнее дело. Если у тебя есть факты — иди к особистам. Нет — сиди и не мути воду. Понял?

Дорохов побледнел. Потом нашёл в себе силы вытянуться, взял под козырёк, круто развернулся и зашагал прочь. Но я видел его сжатые кулаки, его напряжённые плечи. Злится на меня. Разочаровался.

Ну, ничего страшного. Переживёт. И обиду тоже. Главное — глупостей не делать.

Солнце уже почти село, тени от землянок вытянулись, поползли по плацу. Где-то залаяла собака, где-то засмеялись солдаты. Обычный вечер на заставе.

А я размышлял.

Фокс что-то знает. Это ясно. Но что именно — мне только предстоит понять. А разбираться придётся, если я хочу, чтобы служба на Рубиновой пошла как надо.

Возможно, Фокс просто боится Горохова. А может, видел что-то такое, от чего ему самому грозит трибунал. Дорохов ненавидит Горохова лютой ненавистью и готов повесить на него что угодно. Его версия — не более чем домыслы, сдобренные личной обидой.

Мда… Если Горохов убийца, если он прикончил Пожидаева… Тогда вся эта история с поиском брата, с наёмниками, со Стоуном — всё это может обернуться так, что и своих придётся опасаться не меньше, чем чужих.

На следующее утро после разговора с Дороховым меня вызвали на КП.

Дежурный по заставе прибежал ко мне запыхавшийся, вошёл в каптёрку:

— Товарищ прапорщик, вас старший лейтенант требует. Срочно.

Я отложил ведомости, накинул панаму, вышел. Солнце уже стояло в зените. Немилосердно пекло нашу высоту. Тени от землянок спрятались под стены, плац казался выгоревшим добела. Пыль под сапогами лежала толстым слоем, в воздухе висел запах солярки и нагретого брезента.

На КП уже были все.

Чеботарёв сидел за столом, уставившись в одну точку. Китель на нём сидел мешком, воротник расстёгнут, под глазами мешки от недосыпа. Пальцы его теребили край планшета — нервно, мелко, будто он перебирал невидимые чётки.

Зайцев стоял у входа, скрестив руки на груди. У него было хмурое, очень сосредоточенное лицо и насторожённый взгляд.

Коршунов пристроился на табурете у стены. Он вертел в руках карандаш, поглядывал то на Чеботарёва, то на дверь.

В углу, у порога, топтался Рахим — старый пастух из Чахи-Аба. Я его знал, видел пару раз, когда он приходил на заставу менять шерсть на соль и патроны для охотничьего ружья. Сухой, жилистый, с вечно прищуренными от солнца глазами. Сейчас глаза эти бегали, руки теребили край засаленного халата. Рядом с ним стоял Фархад Бижоев — наш переводчик, рядовой из таджиков, парень тихий, грамотный, второго года службы.

— Товарищ старший лейтенант, — отдал я честь, — прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.

Чеботарёв дёрнулся, будто я его разбудил. Посмотрел на меня мутными глазами, кивнул куда-то в сторону пастуха.

— Вот, — сказал он глухо. — Рахим этот. Рассказывай.

Коршунов заёрзал на табурете, открыл было рот, но Зайцев взглядом осадил его.

Рахим заговорил быстро, сбивчиво, размахивая руками. Слушать его без перевода было бесполезно — мешанина из дари и каких-то местных диалектов, но интонации, жесты, этот затравленный взгляд — всё говорило само за себя. Мужик был напуган всерьёз.

— Три дня назад у него две овцы пропали, — переводил Фархад, старательно подбирая слова. — Искал, но не нашёл. Позавчера пошёл в ущелье за кишлаком, думал, может, туда забрели. Овец не нашёл, а людей видел. Вооружённых. Сам испугался, убежал. Говорит, домой боялся идти — думал, они его выследят.

— Сколько их было? — спросил я.

Фархад перевёл мои слова. Рахим ответил, показал растопыренные пальцы, потом сжал их в кулак, снова растопырил.

— Много. Шесть, может, семь. Он точно не считал, испугался сильно. Спрятался за камни и смотрел издалека.

— Как одеты? — Зайцев шагнул ближе, и я заметил, как напряглись его плечи.

Рахим снова заговорил, и теперь в его голосе появились новые нотки — не только страх, но и какое-то недоумение. Фархад слушал, и лицо его делалось всё серьёзнее.

— Говорит, одеты как солдаты, — перевёл он наконец. — Не как душманы. Форма пятнистая, как у шурави, но другая. И цвет другой — зеленоватый такой, в крапинку. Не наша.

— Оружие? — спросил я.

— Автоматы. Не «калашниковы», говорит. Другие. Длинные такие, с тонкими стволами.

Зайцев и я переглянулись.

В землянке стало тихо. Даже муха перестала биться о стекло, застыла на подоконнике.

Зайцев первым нарушил молчание. Выдохнул шумно, провёл ладонью по лицу.

— Думаете, всё те же? — сказал он негромко. — Те, кто Стоуна увёл?

— Может, они, — задумался я, — а может, какие-нибудь залётные. Тут не угадаешь. Смотреть надо.

Коршунов закивал, заёрзал на табурете:

— Надо сообщить в штаб! Это ж какие данные! Если подтвердится, там целая операция…

— Подтвердится, — перебил я, — или нет, но нужно проверить.

Все посмотрели на Чеботарёва.

Он сидел, уставившись в стол, и молчал. Пальцы его, лежащие на столешнице, мелко подрагивали. Лицо казалось высеченным из серого камня — ни эмоций, ни мыслей. Только тяжелая усталость.

— Товарищ старший лейтенант, — Зайцев шагнул к столу, голос его звучал твёрдо, по-командирски. — Давайте я поведу группу. Разведку проведём, подтвердим — потом в штаб доложим. А там уже пусть разбираются. Селихова с собой возьму. Он этих наёмников видел. Сможет узнать, если что.

Чеботарёв тяжело поднял голову. Посмотрел на нас так, будто он уже не здесь, не с нами, а где-то далеко, в своих мыслях, из которых нет выхода.

— Это ж согласовывать надо, — сказал он вяло, едва шевеля губами. — Со штабом мангруппы… Там решать будут… Приказ ставить…