— Сейчас нельзя говорить это слово, — поучительно молвил я.

— Так я и так смягчил! — удивился Караяннис. — А мог бы и словом на «б» назвать!

— Не, я про другое. Про ваши цветные мечты — такое Роскомнадзор не одобряет. Поэтому говорите: бирюзовая мечта. Или лазурная.

Караяннис фыркнул от смеха, но потом заговорил серьезно:

— В общем, так, Сергей. Ты должен убедить Юмашеву, чтобы она забрала исковое заявление. Это будет самый простой и наиболее выгодный для тебя исход.

— Да как я ее уговорю⁈ — обалдел я. — Ее там Виталик ночью уговаривает еще больше.

— Ну, значит, будь более аргументированным, — усмехнулся Караяннис. — Тем более у тебя это получается, особенно с женщинами старшего возраста.

«О как! — подумал я. — Уже и про Анну, наверное, знает. Везде у Караянниса свои глаза и уши есть».

— В общем, повторяю, Сергей, это лучший вариант для тебя. Поговори с ней, причем не откладывай это дело в долгий ящик. Прямо возьми сегодня и поговори. Уверен, ты найдешь нужные доводы.

— Да как так? — возмутился я. — Я же нахожусь в Морках. И уже поздно. А она в Казани.

— Но машина-то у тебя есть? Вот езжай в Казань и поговори там с ней.

— Ладно, — вздохнув, сказал я.

— Значит, слушай внимательно, — сказал Караяннис. — Завтра до полудня звонишь мне и докладываешь: мировое соглашение подписано, исковое заявление отозвано. Иначе посчитай сам. Первое производство по тебе технически еще не закрыто — апелляционный срок не истек, и жалоба там уже готовится, я знаю. Параллельно висит дело о завещании академика — там и объем, и репутационные риски совершенно другого уровня. И вот теперь Юмашева с третьим иском. Три производства подряд на одного ответчика — это, Сергей, уже судебная история. Судья на нее смотрит. Даже если по каждому делу вынесут решение в твою пользу — осадок останется. Деловая репутация — это не то, что восстанавливается решением суда.

Я согласился. Впрочем, возразить было нечем — Караяннис оказался прав по каждому пункту. И это еще Харитонов с Мельником пока молчат, хотя молчание их объяснялось просто: у них там сейчас шла серьезная внутренняя проверка, поэтому им временно было не до меня. Но стоит им разобраться со своими делами, и они вполне могут снова взяться за мое. Тем более при желании нарыть есть что: уход из казанской больницы при обстоятельствах не самых однозначных, конфликт с руководством в Морках, еще и местные выступили на моей стороне — и протоколы, в которых все это отражено. Человек посторонний, не знающий подоплеки, прочитает и сделает ровно один вывод: Епиходов С. Н. склочный непрофессионал, с которым нигде не уживаются.

Надо завтра же, кровь из носу, заняться характеристикой. Причем положительной — другие меня сейчас не устраивали.

С этими мыслями я скомканно распрощался с Караяннисом и начал ходить взад-вперед.

А потом не выдержал — позвонил Юмашевой и, когда она ответила, поприветствовал:

— Алиса Олеговна, добрый вечер!

— Чего тебе? — фыркнула она. — У тебя хватает наглости звонить мне на ночь глядя, чтобы я потом не спала всю ночь? Сколько ты мне нервы мотать будешь⁈

— Ты и так не будешь спать всю ночь, — насмешливо ответил я, выбрав ее же тон. — Виталик там небось постарается реабилитироваться.

— Да что ты говоришь! — взвизгнула она.

— Тише, не ори, — сказал я. — Я хотел начать этот разговор не так. Но, к сожалению, из-за тебя он снова пошел наперекосяк. Слушай, Алиса, нам надо встретиться и поговорить.

— Нам не о чем говорить с тобой! Я подала исковое заявление!

— Да знаю я, что ты подала, — вздохнул я.

— Вот потому ты мне и звонишь? — опять взвилась она.

— Нет, не потому. Есть хорошее дело и вариант заработать много денег.

При слове «много денег» Алиса Олеговна сделала стойку. Какой бы влюбленной женщиной ни была, все-таки прежде всего она оставалась акулой бизнеса, и хороший доход был для нее на первом месте.

— Хорошо, тогда не по телефону, — сказала она. — Давай завтра в час дня. У моего офиса.

— Хорошо, — ответил я. — Буду.

Договорились, что подъеду к ее офису завтра в обед, она будет ждать. На том и распрощались.

Завтра так завтра.

Я попробовал мысленно выстроить день: сначала заскочить к Венере, проверить, как устроилась, потом — по графику Морки, но Венеру надо отвезти в Чукшу… Хотя везти ее в амбулаторию я пока опасался, у нее теперь там куча недоброжелателей на свободе. Может, попросить Сашулю о временном переводе Венеры в Морки? Разумно. Но тогда в Чукше останется дыра, а дыр там и без того хватало.

Потом Сашуля и характеристика. Потом нужно рвать в Казань и встречаться с Алисой в обед. Потом вернуться на работу и сделать вид, что никуда не отлучался. И чтобы Сашуля меня все-таки отпустила, а не поставила прогул.

Я даже за голову схватился, потому что как все это провернуть в одни сутки — не представлял.

Потом посмотрел на ноутбук. Программа диссертационных исследований смотрела на меня с немым укором. Эх, хватайся не хватайся.

А ведь еще нужно ужин приготовить!

Телефон зазвонил, когда я жарил куриную грудку с гречкой, грибами и луком. На экране высветилось «Танюха», и я, прижав трубку плечом, ответил:

— Слушаю.

— Серый! — Голос у нее был звенящий. Это значило, что сейчас будет монолог минут на десять. — Серый, я тебе сейчас скажу типа одну конкретно вещь, только ты не перебивай.

— Не буду, — пообещал я.

— Я сегодня Ленку встретила, помнишь Ленку, ну, которая с губами и мужем-писателем? Так вот. Она мне говорит: «Танюха, мы с моим Вадиком на Бали улетаем на всю зиму». На Бали, Серый, прикинь! Типа на зиму! Слышишь?

— Слышу, — сказал я, мешая гречку и параллельно стругая салат: огурец, помидор, зелень.

— А я стою перед ней вся в мыле после клининга, за спиной рюкзак со щетками, потому что мне типа еще в два адреса ехать. И она такая: «А ты чего, Тань, все бегаешь?» С жалостью так, понимаешь? Как на блаженную посмотрела. И меня, Серый, накрыло. Я стою и думаю: а на хрена я вообще стараюсь? Типа ради чего? Ради Степки, понятно, ну а еще?

Она замолчала, тяжело дыша, и я понял, что пауза не конец, а подзарядка.

— Короче, бегаю я, ем эту твою расторопшу, ногти типа нормальные, зубы нормальные, волосы нормальные, — продолжила Танюха с нарастающим напором. — И что? Весы стоят. Денег больше не стало. Принц не скачет. Мне тридцать восемь, Серый, тридцать восемь! И я как будто всю жизнь готовлюсь к чему-то, что никогда не начнется. В школе говорили: вот поступишь — заживешь. Поступила, ага. Потом: вот устроишься на работу. Устроилась — на четыре, между прочим, и все с тряпками. Потом — выйдешь замуж. Ну вышла, ушла и дальше че? Теперь мне Степку надо до института дотянуть, а потом, значит, на пенсии отдохну? На пенсии, Серый! В шестьдесят пять! Если типа доживу!

Я сел на табуретку, потому что стоя такие разговоры вести неправильно, и начал задумчиво перемешивать овощи.

— Танюх, — сказал я спокойно. — А чего конкретно ты хочешь?

— Чего хочу? — Она на секунду задумалась. — Ну… чтоб не замотанной быть. Чтоб денег хоть на что-то хватало. И за Степку вот эта вот штука в груди, ну, тревога эта постоянная — чтоб типа ее не было. И вообще…

— Стоп, — перебил я. — Слышишь, что ты говоришь?

— А че я говорю?

— Три раза «чтоб не». Чтоб не замотанной, чтоб не тревожиться, чтоб не считать. Есть такой тест, дурацкий, но рабочий. Берешь свою цель и спрашиваешь: кто лучше всех с ней справится? Если ответ — покойник, значит, цель формулировки дрянная.

— Чего-о⁈

— «Не тревожиться» — покойник справится лучше всех, — пояснил я. — «Не считать копейки» — тоже. У мертвых с бюджетом вообще проблем нет.

Танюха хмыкнула, и я услышал, как скрипнуло что-то — видимо, села.

— Ну ты сказанул, — пробормотала она, но без злости. — А как тогда?

— Переверни. «Не быть замотанной» — цель мертвеца. А «иметь один свободный вечер» — цель живого человека. Понимаешь?