Знакомая, в общем-то, клиническая картина. Любой врач с наркологическим стажем поставил бы диагноз за тридцать секунд. Но я промолчал, потому что она описывала то, что видела, и этого было достаточно.

— Мне мой сосед Эдик рассказывал, что, когда привез Наташу в больницу, у входа стоял худой парень с пустыми глазами, — сказал я. — Сказал, что как у торчка.

Лариса потупилась и ответила:

— Он и был таким, последний год — точно. А может, и раньше начал, просто лучше скрывал. — Она подняла взгляд на меня, и в нем злость мешалась с жалостью. — А потом я поняла. Или решила, что поняла… Короче, ни черта он вам не сочувствовал, Сергей. Просто добивал. Целенаправленно. Все не мог простить, что вы у него Наташу увели.

Вот оно! Вот чего ни я, ни казанский Серега знать не могли: тонущий не видит, кто бросил ему камень вместо веревки.

— Через полгода Паша бросился под машину, — пробормотала Лариса. — На Ершова, возле перекрестка, днем. Говорят, даже не побежал — быстро вышел на дорогу и встал прям перед фурой.

Тишина затопила кухню.

Совесть, что ли, загнала Пашу под грузовик? Или он просто посмотрел на то, что натворил, и не вынес? Впрочем, какая теперь разница? Паша мертв. Наташа мертва. И нерожденный сын Сереги тоже.

Я выдержал паузу, чтобы голос не подвел, потом тихо сказал:

— Спасибо, что поделились, Лариса.

Она покачала головой, нахмурилась, но ничего не сказала.

Я достал заранее подготовленные деньги и положил на стол. Наиль посмотрел на меня, прищурился, и я кивнул.

— Забирайте, Лариса, — сказал Наиль ровным деловым тоном. — Двадцать тысяч, как договаривались.

Женщина посмотрела на конверт, потом на меня. Взяла без колебаний, открыла, не пересчитывая и сунула в сумку. Застегнула молнию. Уверен, что для нее это были большие деньги. Ну и правильно, что никакого театра, никакого «ой, не надо, я не за деньги». Она, в конце концов, пришла, рассказала правду и получила за это деньги, потому что попала под сокращение и ей нечем платить за квартиру. Одно другому не мешает.

Я проводил ее до прихожей. Лариса надела куртку, застегнулась до подбородка, ощупала карманы машинальным женским жестом. В дверях уже стояла, когда обернулась.

— Сергей, у Наташи сестра была. Так вот, она ко мне приходила. Полгода назад, может, чуть раньше. Спрашивала то же самое — про ту ночь.

— Напомните, как ее зовут? — спросил я и пояснил: — Мы не общались.

Лариса наморщила лоб.

— Не помню точно. То ли Лера, то ли… нет, не Лера. Может, Рита? У меня где-то телефон записан, я Наилю скину.

Она кивнула на прощание и вышла. Наиль шагнул за ней, бросив мне через плечо:

— Я ее до остановки провожу и вернусь, Сергей Николаевич. Десять минут.

— Да, возвращайся. По санаторию много что нужно обсудить.

Оставшись один, я постоял в прихожей. Тихо гудел холодильник на кухне, по-стариковски, с подвыванием. Пора уже купить новый. Из крана в ванной, который я так и не починил, мерно капала вода.

Я уставился на стену, чуть правее зеркала, на уровне плеча. Там был светлый прямоугольник на обоях, на глаз сантиметров двадцать на пятнадцать. След от фоторамки, которая висела здесь несколько лет, а потом кто-то снял и не повесил обратно. Может, казанский Серега, в пьяном угаре. Может, Танюха при уборке. Интересно, кто был на фото? Может, Серега и Наташа с круглым животом, щурящаяся на солнце. Или, может, другая фотография — просто вдвоем. Или еще какая-нибудь из тех, что хранят у двери, чтобы видеть каждый раз, уходя из дома.

Черт… Пятнадцать–двадцать минут, по сути, вот и все. Если бы Паша вызвал дежурного хирурга сразу, если бы не выходил «звонить», не переспрашивал анамнез, не тянул резину, Наташа была бы жива. И мальчик тоже. И казанский Серега не спился бы, не проиграл квартиру, не превратился в развалину, после которой мне досталось тело с циррозом и прогнозом жизни в три месяца.

Двадцать минут — и три жизни. Четыре, если считать самого Пашу.

Мельник-старший, само собой, знал. Не приказывал — нет, я в это не верил. Но приехал через час, забрал сына, а потом аккуратно, методично вычистил следы: журнал, записи, свидетелей. И, скорее всего, не Сергея защищал, когда давал ему деньги и требовал уехать из Казани, а память о Паше. О сыне, которого вытащил бы из любой ямы, — но не успел.

Что, собственно, делать с этим знанием? Мстить мертвецу? Ломать живого старика, который и без того потерял единственного сына? Или — и вот от этого варианта тянуло холодом, как из мартовской проруби — простить и жить дальше?

Нет. Не сейчас.

Я отлепился от стены, вернулся на кухню и вылил остывший чай из кружки Ларисы в раковину. Вымыл все три кружки, вытер стол. Руки заняты, голова может помолчать.

Так-так… Значит, у Наташи точно была сестра, которая полгода назад начала задавать те же вопросы? Надо будет пообщаться и с ней тоже. Особенно с ней.

Наиль вернулся через минут десять и без слов разулся в прихожей. Вытащив из внутреннего кармана пальто потрепанный блокнот, он прошел на кухню и устроился за столом.

— Сергей Николаевич, а можно просто чайку? — попросил он. — Обычного, черного.

Кивнув, я заварил свежий чай. И правда, разговор предстоял деловой, ромашка тут была бы не к месту.

— Проводил? — спросил я, разливая.

— Вызвал такси и посадил, — сказал Наиль, перелистнув пару страниц, исписанных мелким аккуратным почерком. — Телефон сестры Наташи обещала скинуть, если найдет.

— Хорошо, — сказал я. Не найдет — не страшно, мать тоже обещала поискать. — Теперь давай к делу.

Он поднял на меня внимательные темные глаза. Сейчас, без Ларисы и чужого горя, повисшего в кухне, он выглядел иначе — собранно и по-деловому, словно промокший воробей превратился в маленькую хищную птицу, высматривающую мышь в траве. А юрист-то непрост!

— Значит так, Сергей Николаевич. По санаторию — плохие новости. Некий Павел Косолапов подал запрос в администрацию Моркинского района на аренду территории «Лесной сказки». Официальный запрос, с печатью и реквизитами юрлица.

Я поставил чашку на столешницу чуть громче, чем собирался.

— Когда?

— Вчера. У меня появился свой человечек в районной администрации, через общих знакомых. Она мне позвонила утром. Запрос зарегистрирован, номер входящий есть.

Вот, значит, как. Пока я решал проблемы чужих, по сути, для меня людей, ижевские действовали. Немудрено. Очевидно, что колобок Павел в тот же день узнал, что некие казанские братки вместе с доктором Епиходовым заинтересовались санаторием. Ну я балда, конечно! Ни к чему было афишировать цель приезда Михалыча! Хотя… Там, может, и Тайра Терентьевна проговорилась, а Морки — одна большая коммуналка. Впрочем, удивляться нечему: деньги не умеют ждать, а земля и лес рядом с трассой — это, по сути, актив, который лежит на блюдечке.

— Юрлицо чье? — спросил я.

Наиль сверился с записями и ответил:

— ООО «РегионНаучМедРесурс». Зарегистрировано в Ижевске, учредитель — Косолапов Павел Петрович. Уставный капитал десять тысяч рублей, стандартная пустышка. Но ОКВЭД широкий: от санаторно-курортной деятельности до управления недвижимостью. Они заранее готовились.

— А мы… — начал говорить я, решив поделиться своими планами по поиску инвесторов, но Наиль скривился, отчего нос его стал еще крючковатее, и перебил:

— Мы, Сергей Николаевич, пока вообще ничего не подали. У нас нет юрлица, нет бизнес-плана, нет даже заявки.

Наиль был прав, причем неприятно прав.

— Юридически, — продолжил он, листая бумаги, — объект муниципальный, но находится в границах ООПТ. Значит, действует федеральный закон тридцать три и региональные положения Марий Эл. Земля и строения — в муниципальной собственности, однако любые действия по аренде потребуют согласования с Минприроды республики. — Он постучал пальцем по странице. — Просто «пришел — получил» не выйдет. По закону обязаны объявить торги — аукцион или конкурс. Если заявитель один, процедуру признают состоявшейся формально и заключат договор с ним по начальной цене. То есть без конкуренции, но строго по регламенту.