Система активировалась сама — мне даже не пришлось фокусировать взгляд. В правом верхнем углу поля зрения развернулась уже привычная полупрозрачная панель:

Диагностика завершена.

Объект: Настасья Прохоровна, 78 лет.

Основные показатели: температура 36,2°C, ЧСС 102, АД 95/60, ЧДД 20.

Обнаружены аномалии:

— Дегидратация II степени.

— Гипокалиемия (клиническая картина).

— Обтурация выходного отдела желудка (образование ~9 см, подвижное, привратник перекрыт ~85%).

— Эрозивные дефекты слизистой (3 зоны контакта).

— Клеточная атипия: не обнаружена.

Последняя строка заставила меня мысленно перевести дух. Клеточная атипия — те самые уродливые клетки, которые превращают любую опухоль из неприятности в приговор, — не обнаружена. Значит, не рак.

Образование девять сантиметров, подвижное, без атипии, перекрывает привратник — тот самый мышечный клапан на выходе из желудка — на восемьдесят пять процентов. К тому же три зоны эрозий от давления: где комок упирается в стенку, слизистая стерлась до мяса, как кожа под тесным гипсом.

Пациентке сто лет в обед, и она не ест уже третью неделю, потому что еде просто некуда деваться: выход из желудка забит. Рвота, обезвоживание, гипокалиемия — нехватка калия в крови, от которой сердце начинает частить и сбиваться, — все, по сути, лишь следствия.

Я выпрямился и спросил:

— Анамнез. Что она ест, что пьет, какие лекарства принимает?

Дежурная медсестра отошла готовить систему для капельницы, а Венера качнула головой в сторону угла за ширмой.

Там, на жестком больничном стуле сидела, видимо, совсем еще молодая женщина лет двадцати пяти, не больше. Невысокая, худощавая, с прямой спиной и темными, собранными в тугой хвост волосами. Руки ее, сжатые в кулаки, лежали на коленях, а бледное сосредоточенное лицо так кривилось, словно девушка вот-вот расплачется.

— Это Айгуль, внучка, — тихо сказала мне Венера. — Она работает учительницей в школе. Привезла бабку в Чукшу на попутке, оттуда я забрала.

— Айгуль, расскажите, пожалуйста, чем бабушка лечится и что она обычно ест? — спросил я.

— Лечится? — Девушка подняла на меня темные испуганные глаза, встала и чуть нахмурилась, подбирая слова. — Она, в общем-то, всю жизнь лечится. Кора дуба, полынь, пижма, корни какие-то, чистотел. Она их жует.

— В сыром виде? Не заваривает? — уточнил я.

— Нет, что вы! Именно жует и глотает. С детства так. Зимой еще сушеную хурму ест, говорит, это от всех болезней.

Кора дуба, полынь, пижма, чистотел, грубые корни… Так… Причем жует и глотает целиком, не процеживая. С детства.

Понятно. Я понял, что у нее там за комок. Безоар.

Классический фитобезоар — слежавшийся комок из растительных волокон, который формируется в желудке слой за слоем, год за годом, из нерастворимой клетчатки. Грубые волокна, которые желудочный сок не в состоянии расщепить, спрессовываются друг с другом и образуют плотный шар наподобие войлока. Десять лет — и шар вырастает до размеров грецкого ореха, двадцать — до яблока, тридцать — до кулака. И вот когда этот шар достигает размера, при котором перекрывает привратник, начинаются проблемы.

Я повернулся к Айгуль и спокойно сказал:

— Это не рак.

Айгуль на секунду замерла, словно не поверив, а затем выдохнула:

— Точно?

— Точно. Это, по сути, комок из тех самых трав, которые она жевала всю жизнь. Он вырос и перекрыл выход из желудка. Поэтому она не может есть. Мы госпитализируем ее, прокапаем, попробуем растворить консервативно. Если не получится — будем оперировать. Но это не рак.

Айгуль на мгновение зажмурилась, а когда посмотрела снова, я заметил, как что-то дрогнуло в ее лице, но она не заплакала и не запричитала от облегчения, а просто спросила:

— Хорошо. Что от меня нужно? — губы ее подрагивали.

— Пока ничего. Мы ею займемся. Вам можно остаться, если хотите, но будет долгая ночь. Сейчас самое важное — капельницы и зонд.

— Я останусь, — тихо сказала Айгуль и села обратно на стул, положив руки на колени точно в той же позе, в которой я ее застал.

Повернувшись к дежурной медсестре, которая уже вернулась с лотком и стояла наготове, я сказал:

— Госпитализируем. Готовьте палату интенсивной терапии, если есть место. Катетер, инфузия Рингера с добавлением калия — у нее, судя по клинике, гипокалиемия. Операцию, скорее всего, назначим на вторник. Завтра с утра — кровь, биохимия, электролиты. И еще, — я понизил голос, — назогастральный зонд. Через него попробуем кока-колу.

Дежурная медсестра кивнула и ушла готовить палату.

— Кока-колу? — не поняла Венера.

— Да, в ней есть фосфорная кислота, которая разъедает волокна, — пояснил я. — В мировой литературе описана эффективность до девяноста процентов при фитобезоарах. Если повезет, обойдемся без разреза.

— Кока-колу я принесу, — сказала она. — У Светланы в магазине должна быть.

— Двухлитровую, — уточнил я. — И лучше две бутылки, на всякий случай.

Я вернулся к пациентке. Настасья Прохоровна лежала все в той же позе, однако веки были приоткрыты, и она, скорее всего, слышала весь наш разговор, потому что смотрела на меня мутно, из-под набрякших морщинистых век, но вполне осмысленно.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Мы вас полечим. Поставим капельницу, вставим трубочку в нос — будет неприятно, но терпимо. А потом посмотрим, как дальше.

Она пошевелила сухими потрескавшимися губами.

— Арсюк… знает?

Я вопросительно посмотрел на Венеру.

— Арсений, сын, — шепотом пояснила та. — Ему уже позвонили. Едет из Йошкар-Олы.

— Арсений знает и едет, — ответил я бабке.

Она чуть опустила веки, и уголки ее тонких губ слабо шевельнулись — то ли от облегчения, то ли просто от усталости.

Воскресный вечер, незаметно перетекший в воскресную ночь, разбудил полупустую моркинскую ЦРБ: загудел аппарат для инфузии, старшая медсестра Лида, которую вызвали из дома, уже гремела инструментами в процедурной, а Венера торопливо ушла за кока-колой в магазин.

Я стоял в коридоре, подпирая стену, и думал о том, что все мои проблемы подождут. Сейчас передо мной лежала семидесятивосьмилетняя бабка со сцементированным комком трав в желудке, и от того, насколько быстро я приведу ее в операбельное состояние, зависело, по существу, одно: встретит ли она Новый год или нет.

Остальное — потом.

Как вернулся домой, как отрубился — практически не запомнилось.

На следующий день началась настоящая зима — и по календарю, и по погоде.

Утром первого декабря, ровно в семь, я, совершенно не выспавшийся, уже стоял в ординаторской и изучал результаты анализов, которые Лида, как выяснилось, успела взять еще ночью.

Общий анализ крови показал ожидаемую картину: легкая анемия, гемоглобин сто два при норме для женщин от ста двадцати, незначительный лейкоцитоз. Биохимия порадовала меня еще меньше. Калий — два и восемь десятых, что было существенно ниже нормы и объясняло мышечную слабость и заторможенность. Креатинин повышен, как и следовало ожидать при длительном обезвоживании: почки работали на пределе, выжимая последнее из того скудного объема жидкости, который еще оставался в организме. Белок снижен — бабка, по сути, голодала три недели.

Ничего неожиданного, однако и ничего утешительного. Возрастная пациентка с дефицитом жидкости и гипокалиемией, да еще на фоне анемии, не самый удобный кандидат на плановую лапаротомию, то есть открытую полостную операцию, предполагающую разрез передней брюшной стенки.

Впрочем, выбора у нас особенно не было: если безоар продолжит давить на стенку желудка, эрозии перейдут в язвы, язвы — в перфорацию, а перфорация в ее состоянии означала, по существу, приговор.

Первым делом я зашел в палату. Настасья Прохоровна, за ночь прокапанная Рингером с калием — раствором, который по составу солей ближе всего к человеческой крови и потому заменяет ее, когда организм высох изнутри, — выглядела чуть лучше вчерашнего. Не то чтобы разница была разительной, но кожа слегка порозовела, и стала даже на вид не такой сухой, а пульс, судя по монитору, опустился до девяноста двух. Назогастральный зонд, который мы с Лидой поставили вечером, торчал из правой ноздри и был закреплен пластырем на щеке. Бабке это, разумеется, не нравилось, но она терпела молча и с выражением стоического неодобрения.