— Хорошо, — чуть помедлив, наконец сказала она по-русски. — Вы не дурак. Это упрощает.

— Спасибо, — в тон ответил я. — Вы тоже. Это упрощает еще больше.

Она не улыбнулась, но уголок рта дрогнул — едва заметно, контролируемо, — и этого было достаточно.

— А что вы обо мне думали? — с некоторой обидой спросила она. — Что я испорченная и взбалмошная дочь криминального авторитета?

— Почему нет? — честно ответил я. — Видал я и такие примеры. Но рад, что ошибался.

Кивнув, Ева придвинула к себе ноутбук и сказала:

— Давайте сразу к делу. — И тон ее был уже другим: не снисходительным, а рабочим. — Вот ваш объект. «Лесная сказка», Моркинский район. Фотографии со спутника, пара заметок в районной газете за две тысячи четвертый год и статья в «Марийской правде» о закрытии — девяносто шестой. С тех пор — ничего. Объект на кадастровой карте есть, но участок не размежеван. Концепция. Вы хотите строить реабилитационный центр в деревне, где нет ни дорог, ни интернета, ни квалифицированного персонала. Зачем?

— Потому что там есть уникальный самоизливной минеральный источник сульфатно-кальциевого класса, аналог «Нарзана» и «Ессентуков-4», — ответил я. — Пласты лечебной грязи. Целинный вековой лес. Исключительный геохимический фон. Уникальные экосистемы. Целебный воздух, который нельзя купить в городе ни за какие деньги. И население, готовое работать — потому что другой работы нет… — Закончив с плюсами, перешел к минусам, в том числе проблемным ижевским конкурентам.

Ева слушала, не перебивая и торопливо делала пометки на ноутбуке. Я подметил, что это короткие аккуратные строчки, причем каждая начиналась с тире. Это говорило о многом, в том числе о том, что Ева человек дисциплинированный и, похоже, аналитического склада ума. Это хорошо.

— Деньги, — сказала она, не поднимая глаз от экрана. — Сколько вы планируете тратить на привлечение клиентов?

— Ноль, — ответил я. — Первые полгода — только по рекомендации. Три успешных кейса с измеримыми результатами — и сарафанное радио сделает больше любого маркетинга. В медицине retention rate зависит от outcome, а не от рекламы.

Английские слова выскочили сами собой, потому что подсознательно я понимал, что в этой беседе их использование станет оправданным. Retention rate — удержание пациента, его возвращаемость. Outcome — клинический результат, сухой и упрямый факт: стало человеку лучше или нет.

Ева моментально среагировала: зрачки чуть расширились — еще одна деталь, не вписывающаяся в образ районного врача.

— Ноль на маркетинг, — растерянно повторила Ева, и ее бровь поехала вверх. — Сергей, вы серьезно?

— Вполне.

— Но даже если так, то через полгода у вас закончатся деньги, — сказала она, и в голосе впервые мелькнул не скепсис, а осторожный интерес.

— Для этого мне нужен человек, который умеет считать. Чтобы не закончились. И этот человек — точно не я.

Ева постучала пальцем по краю ноутбука — раз, другой, — и я видел, как за эти секунды она пересобрала разговор заново. Потом встала, не извинившись, и отошла к окну с телефоном в руке. Набрала номер, и по тому, как она выпрямила спину и чуть приподняла подбородок, я понял, что, скорее всего, она звонит отцу. Михалычу.

Так и оказалось.

— Пап, — сказала Ева, и ее голос стал намного мягче. — Я сейчас общаюсь с Сергеем, он рассказал мне о проекте. Знаешь, ты мог бы предупредить, что он… не совсем то, чего я ожидала.

Она стояла вполоборота ко мне, и это было не случайно — Ева хотела, чтобы я слышал, но при этом делала вид, словно ей это безразлично. Из трубки донесся низкий бас Михалыча — неразборчиво, но я распознал его чуть насмешливые интонации и смех.

— Нет, я не изменила решения, — отрезала Ева, когда он что-то спросил. — Я сказала: посмотрю. Ну вот я и смотрю.

Она слушала еще секунд десять, и лицо ее постепенно менялось, а эмпатический модуль фиксировал, как раздражение ушло и появилась решимость.

— Хорошо, — сказала она в трубку. — Хорошо, пап. Я перезвоню.

Вернувшись к столу, она села, убрала телефон и прямо посмотрела на меня.

— Что насчет персонала, Сергей? — спросила она таким тоном, словно не было только что никакого звонка. — Кто у вас в команде?

Я перечислил: за медицину и оздоровительные программы отвечаю я, фельдшер — Венера, юридическая часть — Наиль, работа с персоналом или бухгалтерия — тетя Нина. Рассказал немного о каждом, о сильных сторонах и почему я остановил свой выбор на них.

Ева записывала, но я прямо чувствовал, как она офигевает от моей «команды мечты».

Когда я замолчал, она подняла голову и спросила:

— Медсестры? Физиотерапевт? Диетолог? Спа-директор? Профильные доктора? Бальнеолог? Гидротерапевт?

— Пока нет.

— То есть кадровый дефицит — процентов девяносто, если считать по минимальному штатному расписанию.

— На первом этапе хватит, — ответил я. — Расширяться будем под спрос, а не под штатное расписание.

— Конкуренты?

— «Кленовая гора», сорок километров. Но там советская модель: салат «Витаминный», кислородный коктейль, электрофорез и вечерняя дискотека для тех, кому за шестьдесят. Мы — другое: индивидуальные программы, биомаркерный контроль, доказательная метаболическая реабилитация, побочным оздоровительным эффектом которой станет похудение и прилив сил. И главное — реабилитационная программа по методике академика Епиходова. Причем он внезапно умер и внедрить ее, а тем более — запатентировать, не успел. На рынке нет аналогов ближе Москвы.

Ева напечатала что-то в ноутбуке и подняла голову. И вот здесь в ее взгляде я впервые увидел не скепсис и не снисхождение, мол, мели Емеля, твоя неделя, а профессиональную жадность и интерес, которые появляются, когда натыкаешься на задачу, достойную своих мозгов.

— А теперь — Косолапов, — сказала она.

Я кратко пересказал, как Наиль через своего человека в моркинской администрации выяснил, что в район поступила заявка от ООО «РегионНаучМедРесурс».

— Это какая-то левая ижевская конторка, зарегистрированная три месяца назад на подставное лицо, за конторой стоит некий Шамиль Гараев из Ижевска. Косолапов — витрина. Настоящие деньги и настоящие решения — в Ижевске. И если он окажется единственным заявителем на землю, конкурса может не быть — закон позволяет обойтись без торгов при отсутствии альтернативных заявок.

Ева кивнула, но по тому, как она слегка прищурилась при имени Гараева, стало ясно: слышит о нем не впервые.

— Папа предупредил, — подтвердила она. — Пока мы общались, я подняла информацию по своим каналам. Гараев мелькал в арбитражных делах по Удмуртии — аренда лесных участков и подставные тендеры. Так что юридически у Косолапова ресурсов больше, чем у вас. Но не больше, чем у папы. И уж точно, — она сделала паузу, — не больше, чем у меня.

Последнюю фразу она произнесла с тихим вызовом — направлен он был, правда, не на ижевских, а на меня. Проверяла, вздрогну ли. Не вздрогнул.

— У вас, Ева Александровна, ресурсы, — сказал я. — У меня — знания, что с ними делать. У вашего отца — связи и силовая поддержка. У моего юриста — параграфы и низовые контакты. Давайте не мериться, а складывать.

Ева замолчала. За соседним столиком засмеялась компания, звякнули бокалы, официант пронес мимо блюдо, от которого остро пахло чем-то средиземноморским и чесночным. За окном шумел воскресный проспект, и в свете солнца мокрый асфальт блестел, как расплавленный антрацит.

— Принято, — сказала она наконец. — Но я не буду просто подписывать бумаги. Если я в проекте, то я в проекте. Приеду на объект, посчитаю смету, поговорю с подрядчиками. Папины деньги — моя ответственность.

— Договорились, — кивнул я. — Только учтите: там грязь, дорог нет и удобства на улице. Шарф рекомендую оставить дома.

Я кивнул на ее дымчато-серый шарф, и Ева опустила глаза на него, потом подняла на меня, и в ее взгляде мелькнуло что-то новое, ироничное.

— Вы недооцениваете мой шарф, Сергей, — сказала она, потянулась к остывшему латте, сделала глоток и поморщилась. — Когда вы планируете вернуться в Морки?