— Паша дежурил ординатором в приемном, — сказала Лариса.

— Мельник? — уточнил я.

— Ну да, он, — подтвердил Наиль, но Лариса будто нас не услышала.

— Он ее узнал, — сказала она. — Я видела, как у него лицо поменялось. Не злость, нет. Скорее… — она подыскивала слово, — пустота. Как стекло. Знаете, бывают такие глаза? И вот с такими вот глазами он начал оформлять бумаги. Карту завел, анамнез стал собирать. Она ему отвечает, а у нее голос все тише и тише, потому что кровит. Я ему говорю: «Паша, давай быстрее, она же кровью истекает!» А он мне спокойно так, лениво даже: «Не учи меня работать».

Она снова надолго замолчала, и я уловил небольшие изменения в показаниях эмпатического модуля: Лариса подбирала слова, чтобы обелить себя. Возможно, будучи любовницей Павла Мельника уже тогда, она — если знала, конечно, — интуитивно отнеслась к Наташе как к врагу. Как к той, кто может Пашу у нее отобрать.

— Лариса… — напомнил я о себе.

— Рассказывай дальше, — потребовал Наиль. — Мы же договорились, деньги ты взяла.

Лариса кивнула и продолжила:

— Потом Пашка два раза выходил. Говорил — звонить. Первый раз минуты на три, второй — минут на пять. Может, больше. Я не засекала, но помню, что стояла над ней и считала пульс. И пульс падал.

— Сколько от поступления до операционной? — спросил я, чувствуя, как самопроизвольно сжимаются кулаки, и надеясь, что она этого не видит.

— Минут сорок. — Лариса задумалась. — Может, пятьдесят. Точно не скажу.

— При отслойке плаценты критическое время доставки в операционную — пятнадцать–двадцать минут, — сказал я тихо. — Двадцать максимум.

Она кивнула — знала, конечно. Все эти годы знала, что Наташу убил Паша Мельник.

— Когда ее довезли наконец до операционной, было поздно. Ребенок… — Голос Ларисы дрогнул. — Ребенок погиб от кислородного голодания. А у нее началось… свертывание, знаете?

— ДВС-синдром, — подсказал я.

Организм, который уже захлебывается кровопотерей, иногда сходит с ума. Сначала кровь начинает сворачиваться там, где не нужно, забивая микроскопическими тромбами мелкие сосуды. А потом ресурсы заканчиваются, и она перестает сворачиваться вообще. Любой разрез — и течет. Из швов, из катетеров — остановить почти невозможно.

По сути, это лавина. Отслойка запускает гипоксию, гипоксия — шок, шок — развал свертывания. И каждый этап кормит следующий.

— Да. Кровь перестала останавливаться. Везде. Хирург пытался, но… Она умерла там, на столе.

Лариса замолчала и закрыла глаза. Кружка в ее руках качнулась, чай плеснул на стол. Наиль потянулся за тряпкой, но я покачал головой — не надо.

— А потом, — Лариса заговорила глуше, сжав кружку еще крепче, — Паша вышел. Сел на лавку у входа и закурил. Я подошла к нему, чтобы успокоить, понять, что с ним. Любила его… сильно. Подумала, может, ему плохо. Мало ли. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. — Руки у него не дрожали. Вообще. Он сидел и курил, как после обычной смены.

Я ждал, и она продолжила:

— Я спросила: «Паш, ты в порядке?» А он затянулся, выпустил дым и сказал…

Лариса сделала паузу, словно ей было тяжело произнести эти слова вслух, как будто они за эти годы вросли ей в горло и теперь их приходилось выдирать.

— Он сказал: «Она сама виновата. Не надо было его выбирать».

В углу зрения мигнуло уведомление — Система среагировала мгновенно:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: ЧСС 118, кортизол — пиковое значение.

Рекомендуется: дыхательная техника 4−7–8, снижение эмоциональной нагрузки.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: −4 часа.

Функциональность Системы: 8%.

Я смахнул уведомление не глядя, осознавая — вот оно.

Чтобы успокоиться, встал, отошел к окну и повернулся спиной к гостям. За окном ставший почти родным двор, солнечный воскресный день, детская площадка с облезлыми качелями, мамаша, прогуливающаяся с коляской, заехавшая на бордюр грязная «газель»… Нормальная, обычная жизнь. А у меня перед глазами стояла серая от кровопотери женщина, беременная, умирающая в приемном отделении, пока обиженный мальчишка «оформлял бумаги».

Серега, где же ты был? Почему Наташа вдруг не захотела тебя беспокоить и пошла за помощью к Брыжжаку? Если бы ты лично повез Наташу в больницу, ничего этого бы не случилось! Ты бы сразу все понял и сам успел ее спасти!

Мои пальцы впились в подоконник, и я усилием воли заставил себя разжать их: нельзя терять контроль. Не сейчас.

— Продолжайте, Лариса, — глухо сказал я не оборачиваясь.

За спиной повисла тишина, а потом негромкий голос Наиля:

— Давай, Лариса, расскажи, что было дальше.

Скрипнула табуретка, и Лариса снова отпила чаю. Когда заговорила, в голосе появилась сухая твердость — видимо, самое страшное осталось позади, и теперь она могла говорить отрывистее.

— Через час приехал Пашкин отец. Мельник. Забрал сына, причем ни слова мне не сказал, даже не посмотрел. Зато журнал приемного покоя исчез. Просто не стало. И записи о дежурствах за ту ночь — тоже. Меня тогда вызвал заведующий и сказал: «Тебя в ту ночь на смене не было. Поняла, Ахметшина?»

— Поняла? — переспросил Наиль и пояснил для меня: — Ахметшина — ее фамилия.

— Поняла, — ответила Лариса без выражения. — Куда бы я делась? Да и Пашку я любила. Сильно.

Я обернулся и сел обратно на табуретку. Судя по показаниям модуля, ей полегчало, но пока совсем немного. Вроде как на четверть оборота вентиля, который наконец чуть стронулся, после того как несколько лет ржавел.

Честно говоря, мне было плевать на ее чувства. Она соучастница убийства, она покрывала убийцу. И очень жаль, что подонок Мельник сдох сам. Впрочем, кто я такой, чтобы принимать чужую исповедь? Не нужно ей знать, что я на самом деле думаю.

— Лариса, — сказал я. — Это ведь было не все. Верно?

Она вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я знаю про продолжение. Посмотрела на Наиля — тот еле заметно кивнул.

— Не все, — повторила она тихо и вздохнула.

Я не торопил. За стеной у соседей бубнил воскресный телевизор. Во дворе смеялись дети.

Поставив чайник во второй раз, я дождался, пока он вскипит, прежде чем Лариса решилась продолжить. Она встала, попросила воды из-под крана, выпила залпом полстакана и снова села. Сумку наконец сняла с плеча и поставила на пол у ног.

— Помните, как Паша потом к вам ходил? — осторожно спросила она. — После похорон.

Я, разумеется, не помнил. Я вообще ни черта не знал про этот период — чужая жизнь, чужие провалы, чужое дно. Но признаться в этом означало вызвать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Мне важно услышать вашу версию, Лариса, — сказал я. — Целиком. Что вы видели, что слышали. Не то, что я помню или не помню. У меня тогда такой период в жизни был, что все как в тумане.

— Он к вам ходил, — кивнув, констатировала она. — Считай, каждый день забегал. Приносил водку, садился рядом, выпивал с вами. Утешал. Потом стал водить в компанию — «Пирамида», кафешка на Декабристов, там собирались всякие картежники. Я думала, он просто виноватит себя, хочет поддержать вас.

— Картежники? — насторожился я.

— Вы там вместе проигрывали, а когда у вас деньги кончались, он одалживал. Вы проигрывали опять, он опять одалживал. И по кругу. Пашка всегда при деньгах был.

— От папаши деньги?

— Не-е-е, — замотала она головой. — Он же крутился по-всякому…

Она замолчала, подбирая слова. Потом заговорила тише, и вот этого я, признаться, услышать не ожидал.

— Думаю, торговал… всяким. Пашка же был странный последнее время. Худой такой, глаза ввалились. Руки дрожали, хотя раньше такого не было никогда. А зрачки… То узкие как иголки, то во всю радужку. И взгляд стеклянный, как не отсюда. Я его как-то раз встретила в магазине возле дома, а он не узнал. Смотрит сквозь меня, я для него как стенка. Мне аж страшно стало. А потом моргнул и вроде вернулся.