Вообще-то те, кто разрабатывал программу переселения при Столыпине, не учел двух важных факторов, действовавших совместно и усиливающих друг друга. И первый заключался в том, что на переселение соглашались главным образом беднейшие крестьяне — а большинство таких (причем подавляющее большинство) бедными были не потому что «земли не хватало» или «последняя лошадь сдохла» (хотя и таких было немало), а потому что они и на «старом месте» работали спустя рукава. Но, хотя они из-за этого и жили в крайней бедности, они все-таки жили: милостью соседей, все-таки корочку ближнему, изнывающему от голода, дать считающие своим долгом.
А второй фактор заключался в том, что большая часть переселенцев расселялась вне зависимости от мест прежнего проживания, то есть в новом селе жители раньше, как правило, друг друга вообще не знали а потому они друг друга и «ближним» не считали. А на новом месте работы было много, но по началу отдача от тяжкого труда была невелика — и ленивые дармоеды утратили привычный «источник пропитания»: на новом месте всем было просто начхать, если они на самом деле даже помирают от голода. И вот эти два фактора «совместными усилиями» и обеспечили полный провал царской «программы переселения мужиков в Сибирь». Конечно, там и много прочих негативных факторов влияло, но именно эти, кроме того, что народ из «Сибири» массово побежал обратно, обусловили и определенное изменение менталитета «новых сибиряков»: у них возникло свое, причем очень четкое определение «ближнего», которым теперь мог считаться лишь тот, кто готов вкалывать до седьмого пота.
Неплохой элемент менталитета, но кроме него выработался еще один: любой незнакомец априори рассматривался как вор и бандит (так как «возвращенцы» от безысходности не стеснялись воровать, грабить и даже убивать «богатеев»), которых и убить не великий грех. А отдельно в пятом и шестом году выработалась массовая ненависть к солдатам: возвращающиеся с Дальнего Востока солдаты «проигравшей войну армии» вели себя как захватчики и мародеры по отношению к местному населению. То есть они и друг другу так относились, и даже к собственным офицерам, но в народных массах солдат стал «символом полного беспредела».
Так что одной из главных задач, поставленных Сашей перед плановиками компании было как раз «создание нужных условий» в новых деревнях и поселках, а перед вербовщиками он поставил задачу людей для переселения тщательно отбирать по целой куче параметров — чтобы как раз «сельские дармоеды» на Восток просто не попали. Там же в любом случае нужно было именно работать, и работать тяжело и упорно…
Но чтобы люди работать могли, им требовалось и место работы, и нужный для работы инструмент. И тут даже не лопата или плуг имелся в виду: мужик-то в поле корячится не только, чтобы с голоду не помереть, но и чтобы заработать, а на заработанные деньги купить то, в жизни ему необходимое, что он в поле или в огороде вырастить уже не может. То есть ему еще и «доступ к рынку» требуется — а это дороги, торговые заведения, много еще чего, и поэтому расходы на обустройство одной семьи вовсе не исчерпываются постройкой дома, выделением сельхозинструментов и скотины. А то, что при Столыпине все эти абсолютно необходимые расходы не учитывались…
По расчетам экономистов компании Розанова эти «сопутствующие расходы» примерно впятеро превышали стоимость всего мужицкого хозяйства. То есть можно было их все же сократить, причем раза в три — но это если строить не узкоколейку, а протоптать проселочную дорогу, по которой передвигаться можно три месяца в году и деревни ставить в радиусе пятнадцати максимум верст от ближайшего города (то есть на дневной переход савраски, запряженной в телегу) — но такой подход вообще особого смысла не имел: при этих условиях больше девяноста процентов отведенных для переселенцев земель оказывались «непригодными для нормальной жизни».
Для Валерия Кимовича «показательной» была история, которую он случайно в «той жизни» узнал, про славный город Караганду. Во время той самой столыпинской программы переселения туда перевезли порядка полутора тысяч человек, которые основали пять деревень. Спустя пять лет там проживало примерно тысяча человек, из которых треть были работниками организованных британцами угольных копей, а из пяти деревень там осталось лишь две. В двух — за выездом всего крестьянского населения — теперь проживали только шахтеры, а еще от одной деревни вообще ничего не осталось. Зато как раз мужики из двух оставшихся деревень, находившихся менее чем в семи верстах от Михайловки (которая впоследствии превратилась в Караганду) примерно к десятому году (то есть через четыре года после основания) зажили относительно прилично: у них появился «гарантированный потребитель» выращиваемых продуктов. Но все равно отток населения из деревень продолжался примерно до пятнадцатого года, пока какой-то павлодарский купец в шахтерском поселении не открыл уже лавку, в которой разные товары продавались: для купца лавка стала буквально золотым дном, там цены были вдвое выше против павлодарских — но шахтеры и мужики в Павлодар-то за покупками съездить возможности не имели…
Правда, во всей этой истории Валерий Кимович не мог понять одно: куда британцы добытый уголь девали, ведь до ближайшего города — Акмолинска — вела единственная степная дорога длиной в двести верст, но сейчас это вообще было неважно. Может, альбионцы просто «на будущее» для себя место резервировали — а Саша Волков там теперь возводил настоящий город. А деревни вокруг, благодаря целой сетке брошенных в степи узкоколеек, ставились уже в радиусе полусотни километров от нового города. А с учетом оговоренного в Комиссии по переселению размера земель под новые деревни в десять тысяч гектаров, деревень там было заложено уже восемь десятков. Восемьдесят деревень, на сотню мужицких семей каждая, плюс семьи уже «не мужицкие» — только вокруг строящейся Караганды больше пятидесяти тысяч человек должно было поселиться. К концу следующего лета, а пока…
Хотя узкоколейки строились с использованием «самых легких» восемнадцатифутовых рельсов (то есть по «Сашиной классификации» Р-24), металла для их производства требовалось очень много. «Полезный совет» железнодорожников из МПС использовать рельсы двенадцатифунтовые Саша даже слушать не стал: экономия получалась небольшая, но по таким дорогам уже вагоны с двадцатью тоннами груза уже пустить невозможно, по ним и трехтонную вагонетку катать с осторожностью требуется. А именно вагоны на двадцать тонн в Юрге уже массово строились, четырехосные — и они должны были обеспечивать перевозки очень многих (и очень полезных) грузов до дорог уже «нормальных» до тех пор, пока узкоколейки с самым большим движением на «нормальную колею» тоже не перешьют. Но металла на все запланированные дороги просто катастрофически не хватало, и пока что с этим почти ничего сделать было невозможно: хотя Андрею удалось «приватизировать» почти все металлургические заводы и рудники «Донецко-Криворожской республики», заводы там пока что работали старые, модернизация их только началась и фактически производство стали там даже снизилось. Временно, но время-то — ресурс критический…
Да и с рудой, положа руку на сердце, было не особо-то и хорошо: Валерий Кимович знал, где руды имеется много, но пока что пользы от этого знания было вообще нисколько: для того, чтобы из железистых кварцитов получать обогащенную руду, нужно было по крайней мере очень много электричества, а его избытка тоже не наблюдалось. Так что, как Саша и предполагал, все уперлось в электроэнергетику.
А чтобы эта энергетика в компании развивалась «правильно», в ней был организован новый департамент, скромно названый «Электроэнергетическим институтом», и возглавил этот институт Роберт Классон. Из тех, кого Роберт Эдуардович взял к себе на работу, Валерий Кимович знал лишь одного человека — Леонида Красина, но против назначения «верного ленинца» за должность начальника отдела тепловых станций Александр Алексеевич не возразил. Ему куда как важнее было то, что электростанции теперь строились гораздо быстрее и качественнее, а по поводу «большевизма» (так и не возникшего) он провел с Леонидом Борисовичем краткую беседу:
