Отстранил её, чтобы снять полушубок. А тем временем пёс, видно измаявшись в тесной сумке, вылез, отряхнулся и завилял хвостом, увидев Марину.

— Какая прелесть, — она присела, начала гладить щенка с умилением. — Ты мне привёз?

— Если Глафира Петровна разрешит.

— Конечно, разрешу. Собачка хорошая, добрый пёс выйдет, охотничий. И охранник хороший. Ну что же, вы, гости дорогие. Давайте с дорожки чайку выпьем. Потом делом займёмся, — она подняла на меня изучающий, внимательный взгляд.

— Вот, Глафира Петровна, привезли вам гостинцы.

Борис подтащил громадный баул к столу и начал выкладывать банки с консервами, палки колбасы, какие-то вкусно пахнущие свёртки. А у меня на миг сердце кольнула ревность. Борис стал в этом доме совсем своим.

Воображение уже рисовало пленительные картины, как мы с Мариной уединимся и займёмся, наконец, любовью, как Глафира Петровна произнесла тоном, не терпящим возражений:

— Олег, надо сходить в церковь. Приехали вы с Борисом поздно, на службу опоздали, но все равно нужно пойти. Да, Мариночка?

— Конечно, Глафира Петровна, я сейчас только платок возьму.

Возражать я не решился, пришлось вновь одеться и выйти наружу, ожидая женщин. Борис остался в избе, вытащив магнитофон, поставил кассету, и первой песней шла Venus группы Shocking Blue, которую все тогда звали «Шизгара», хотя на самом деле это была искажённая строчка She’s got it. В Союзе вообще с иностранными языками было хреново, а для меня, человека, который реально знал английский, выглядело смешно.

После жарко натопленной избы, я ощутил, как мороз прохватывает насквозь, забирается внутрь, пробирает до костей. Блеклый февральский день скупо делился светом, под которым сугробы, заснеженные крыши изб казались серыми. Такими же, как небо, словно сплошной белёсый купол. И это напомнило сон про «железный купол» над страной, умирающее солнце, которое даёт мало света. Что это было? Предупреждение о грядущей катастрофе? Или просто фантазия усталого мозга?

Тут я вспомнил про крестик, который мне подарила Глафира, и бросило в жар. Машинально я сунул руку в карман брюк и о! чудо обнаружил цепочку, тут же надел на шею. И вовремя.

Первой вышла Марина, закутанная в огромную серую пуховую шаль, скрывающую её почти полностью, до самых ног. Подошла ко мне, обняла, прижавшись холодной щекой к моей.

— Что ты такой хмурый? Не нравится, что мы в храм идём?

— Да нет, малыш, просто замёрз. Морозец не слабый.

— Я тебя согрею, — она обвила меня за талию, и потискала, как ребёнка.

Но между нами словно проскочила искра и я действительно ощутил, как охватывает жаром желания, которое с трудом сдерживал.

Глафира вышла в таком же сером пуховом платке, как и Марина, только меньше. Видно, цветастый павлодарский платок, который я ей подарил, для церкви не подходил.

— Пойдёмте с Богом! — сказала она, сильнее закутавшись в шаль.

Меся снежную кашу, направились к белеющей в конце улице церкви, златые купола которой также потускнели из-за серого дня. Один из автобусов, «Икарус», выкрашенный в блестящий темно-красный цвет сверху и белый внизу, по-прежнему стоял около церкви, а рядом стояла толпа иностранцев и слушала девушку-гида в длинном сером пальто с воротником из чернобурки. Иностранцы, видно, тоже не ожидали такого трескучего мороза, переминались с ноги на ногу, тёрли себя за плечи, прыгали, но никто из вежливости не пытался прервать девушку-экскурсовода, которая заливалась соловьём, не обращая внимания на мороз. Я не увидел ни одного пацана, который бы шнырял между иностранцами, ни одного серьёзного фарцовщика, и когда подошёл ближе, понял, что это американцы, которые вообще были равнодушны к фарце.

Около церкви снег был полностью убран, и скользкий тротуар посыпан мелкой каменной крошкой: постарались для иностранцев. Поднявшись по ступенькам, я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и мы прошли внутрь, где сразу волной накатил запах горящего воска, лака, красок старинных икон, дерева.

— Олежек, а ты носишь крестик, что я тебе подарила? — спросила Глафира.

— Конечно-конечно, — я распахнул полушубок и вытащил крестик на цепочке, который только что обнаружил в кармане брюк и надел. — Всё время ношу.

— Ну и молодец. Бог тебя храни. Не хочешь для кого-нибудь заказать молебен?

Я мучительно пытался вспомнить, что это такое, но тут понял, что это те бумажки, которые лежали на деревянном столике. Обычные тетрадные листочки в линеечку. Я подошёл ближе, и скосив глаза, подсмотрел, будто двоечник на контрольной, который пытается списать у отличника, как немолодая женщина в сером пальто с потрёпанным, поеденным молью воротником из кролика, заполняет листочек. И я сделал также. В списке имён «за здравие» написал Егора, хотя прекрасно понимал, что всё зависит от врачей. Марина тоже взяла листочек, но написала несколько имён «за упокой».

Вместе с Глафирой Марина купила несколько свечей, отошла к иконам, и мне пришлось сделать точно также, но я бродил между мрачных ликов святых, даже не зная, куда поставить свечи, и стесняясь спросить.

Девушка, как всегда, подошла к иконе Божьей матери, зажгла самую большую свечку, и сложив руки в молитвенном жесте, начала что-то шептать, и креститься. Она делала это с такой истовой силой, такой верой, что нахлынула острая жалость, кольнула боль в сердце. И в то же время перед глазами вспыхнула картина нашей первой встречи, когда Марина так же стояла перед этой иконой, но в пушистой белой шали, и я любовался ее изящным профилем, изумительным совершенством.

Когда вернулись в дом Глафиры, она решила угостить нас обедом. Картошечка не покупная, а выращенная на огороде и хранившиеся в песке, в подвале. Пахла она потрясающая, а к ней вкуснейшая тушёнка, которую привёз Борис. Душистый чай в фарфоровом чайнике, украшенном росписью под Гжель. Плюс солёные огурчики, мочёные помидорчики. Блюдо с шпротами, которые одуряюще пахли и прямо звали положить их в рот, чтобы насладиться вкусом. Перед Мариной Глафира выставила чашку с чем-то ещё, я не стал спрашивать, что это, понимая, что знахарка что-то даёт девушке отдельно. Поможет ли это Марине или нет, я не знал, но хотелось верить, что всё это не напрасно.

— Ну как? — спросила Глафира. — Нравится?

— Вкуснятина, — пробормотал Борис с набитым ртом. — Вы, Глафира Петровна, кудесница, из простой еды деликатесы делаете.

— Ну, кушайте на здоровье, — улыбнулась женщина, хотя я заметил, что в глазах у неё печаль.

Вкусную еду омрачала лишь музыка — хозяйка поставила на радиолу пластинку Анны Герман, и хотя остальные ее песни, кроме «Пока цветут сады» трагичным содержанием не отличались, и даже звучали порой задорно, как «А он мне нравится», все равно я не мог отделаться от мыслей о печальной судьбе самой певицы, которая после автокатастрофы едва ходила. И умерла, даже не дожив до пятидесяти.

Для щенка Глафира приготовила большую миску гречневой каши с кусочками мяса, и малыш урчал от удовольствия. Хотя я бы предпочёл кормить собаку специальной едой, но совершенно не мог припомнить, продавали такую в зоомагазинах в Союзе или нет? Впрочем, может быть, и к лучшему, что собачка будет получать натуральную еду, которую она с таким удовольствием уминала. Но я пытался вспомнить, что вообще для животных делали в Союзе и понял, что ничего. Никаких зоомагазинов, где продавали бы ошейники, миски, домики, матрасики, лекарства. Ничего. Всем этим занимались умельцы, продавая на птичьем рынке. Это вызвало во мне поначалу панику, но я вспомнил, что наша семья тоже держала собак, как-то мы выходили из положения?

После обеда, я предложил Марине прогуляться, и она, естественно, согласилась. И уже в сенях, я сжал ее в объятьях, и она впилась в мой рот, но потом быстро выскользнула, выбежала во двор. И когда я появился на крыльце, мне в лицо полетел снежок, хотя я рефлекторно успел отклониться и он угодил прямо в угол двери, расплывшись в белую кляксу.