— Не люблю заранее деньги брать, но возьму сейчас. Спасибо. На благое дело пойдёт, — положила в карман.

Когда вернулись в избу, Глафира сразу обратилась к Марине:

— Ну что ж, Мариночка, располагайся, вещички-то какие есть с собой?

— Есть! Есть! — воскликнул Борис, бросив на меня одобрительный взгляд. — Принесу сейчас.

Выскочив из дома, он буквально через пару минут притащил небольшой чемодан, поставил рядом с ногами Марины.

— Ну, спасибо, Глафира Петровна, мы поедем с Борисом, — сказал я. — Вот тут мой домашний и рабочий телефоны, звоните, как сможете.

Марина привстала, не стесняясь, прижалась ко мне, обвила за шею. Впилась губами в мой рот. Я гладил её по спине, чуть покачивал нежно, как маленького ребёнка. Отпускать меня она не хотела, и я ощущал, как быстро и сильно бьётся её сердечко. И тревога, страх передались мне, так что появилась дрожь в коленях.

Мы вышли с Борисом на крыльцо, он начал надевать перчатки, а я спросил:

— Добросишь меня до дома?

Он глянул на меня, как на идиота и весело ответил:

— Не доброшу, прямо здесь оставлю. Сам выбирайся.

И хохотнул. Хотя в его смехе больше ощущалась горечь, чем издёвка.

— Ну, вроде пока все уладилось, — подытожил он, когда мы сели в машину. — Похоже, реально твоя Глафира — женщина добрая.

Он вздохнул, положил руки на руль, повернул ключ в замке. Развернув машину, мы вновь покатились по главной сельской улице. В салоне повисла тишина, прерываемая лишь шуршаньем шин, урчаньем мотора, это стало угнетать меня.

— Боря, а Мельников знает, что дочь его ушла от Игоря?

— Знает, — он поправил панорамное зеркало, сощурился, словно силился разглядеть что-то у себя внутри. — Но где она жить будет — нет. Я ему не сказал.

— А все же, почему она вдруг решила сейчас? Что произошло? Он её ударил? Я имею в виду, Игорь.

— Не знаю, Олег, не знаю. Наверно, что-то произошло, о чем она говорить не хочет. Но пришла она ко мне заплаканная, хотя и скрыть пыталась. Сказала твёрдо: «отвези меня куда-нибудь».

То, что Борис приехал ко мне, а потом согласился отвезти Марину в Загорянское, подтвердило мою мысль, что парень сам влюблён в дочь своего босса, но благородно пытается помочь, не требуя ничего взамен, рискуя головой.

Мы промчался по почти пустой Ленинградке, обгоняя редкие самосвалы, грузовики с надписями «Продукты», «Молоко», «Почта», свернули на улицу 9-го мая, по краям которой пока ещё не выстроили ряды разномастных, но унылых бетонных коробок, торговых центров. Только монолитная стена зимнего леса, тёмные силуэты деревенских домов. И где-то сквозь нагие деревья мелькала чёрными провалами река Сходня, куда сливали всякую пакость и зимой она редко покрывалась льдом.

Мимо нас с диким рёвом пронёсся мотоциклист и Боря покачал головой:

— Носятся, как угорелые. Да ещё зимой. И не жалко своих жизней?

Я усмехнулся:

— Боря, а я ведь тоже мотогонщик. Люблю погонять, и зимой — самый кайф. Адреналин фонтаном бьёт.

Он резко обернулся ко мне, губы плотно сжаты, глаза сощурены, нижняя челюсть вперёд выдвинулась.

— Ты псих? Ты вообще понимаешь, что погибнуть можешь? — холодно и зло бросил он.

— Могу, а что? Моя жизнь, что хочу, то и делаю.

— Кретин, — буркнул он, повернувшись к рулю. — Себя не жалеешь — Марину пожалей. Она ведь не переживёт, если ты себе шею сломаешь.

С языка чуть не сорвались слова: «Ты меня заменишь», но я промолчал, лишь отвернулся к окну, заметив, что мы уже почти у моего дома. Борис свернул к подъезду, буркнул:

— Приехали.

Я посидел немного, обдумывая, что сказать на прощанье:

— Боря, ты мой телефон домашний запиши на всякий случай.

Вытащив блокнот, я написал телефон и передал ему. Он бросил взгляд, покачал головой:

— Как же ты смог такой крутой номер заиметь? Даже у Кирилла Петровича такого нет. Ну ладно, бывай.

Когда вылез, пару минут постоял, проводив взглядом быстро умчавшуюся «Волгу» и уже собрался идти к подъезду, как с дороги рядом пулей вылетел мотоциклист, резко затормозив, лихо развернулся около меня. Когда он снял шлем, я узнал его.

— Егор? А что делаешь тут? Трассу проверяешь?

— Да грелся просто, — он протянул лопатой руку, сняв толстую перчатку. — Приехал, а тебя дома нет. Ну ждал-ждал, потом чувствую: околеваю от холода. Решил прокатиться.

— А, ну, глуши мотор, пошли чайку выпьем. Ты по делу?

Он кивнул, слез с седла, отряхнул кожаную куртку, и перепрыгнул ко мне на тротуар. Вместе мы дошли до подъезда, и когда я оказался у двери, предупредил:

— У нас лампочку вывернули. Темень, осторожней будь.

— Да ладно, пошли, — он хлопнул меня по плечу. — Видел я уже твою темень.

Как оказалось лампочку уже ввернули, слабую, она отбрасывала тусклый, неживой отсвет на выщербленные ступеньки, висящие рядами на стене почтовые ящики, выкрашенные голубой краской, которая облупилась, обнажив ржавые края. Решил заглянуть в свой — пусто. Наверно, жена вытащили всю корреспонденцию. Самое интересное, лифт работал тоже, и мы шагнули внутрь коробки, провонявшей мочой, с исписанными, исцарапанными матерными словами коричневыми панельными стенами, сожжёнными кнопками. Особенно хулиганы полюбили поджигать кнопку седьмого и девятого этажей — они оплавились почти до основания, оставив лишь маленькие огрызки.

— Ты уже заходил что ли к нам?

— Конечно. Дома только твоя жена была. Сказала, что не знает, куда ты уехал и когда будешь. Но я решил подождать.

— Ага. А если бы я до утра не приехал? — усмехнулся я.

Я вытащил ключи, собираясь открыть дверь. И действительно замок поддался. Из большой комнаты громко доносилась музыка, прерываемый манерным голосом ведущей, Людка видно смотрела какую-то развлекательную передачу.

— Карел Готт надрывается, — сразу понял Егор.

Я прислушался, и действительно услышал этот высокий голос «чешского соловья», который пел по-русски с акцентом:

https://vkvideo.ru/video-197257188_456241415

Вроде бы и пел он хорошо, чёткая дикция, мягкий тембр, доверительная манера, но почему-то вызывало это пение лишь тошноту.

— Терпеть не могу эти слащавые песни, — вырвалось у меня.

— Я — тоже. Но бабы с ума сходят. Моя гёрла тоже кайфует, называет «мёд и пламень». Тьфу!

Мы прошли на кухню, я залез в холодильник, достал котлеты, кастрюльку с гречневой кашей.

— Котлеты будешь?

— Давай. Не откажусь. Голоден, как волк. Щас бы барана сожрал.

Я поставил эмалированный чайник на плиту, сковородку, кинул туда хороший кусок сливочного масла, который зашипев, начал таять, распространяя такой приятный аромат, что сразу подвело живот от голода. Выложил котлеты, гречневой каши. На холодильнике заметил пачку газет.

Бросил на стол, Егор схватил первую, что лежала сверху, свежий выпуск «Правды».

— Ого, дорогому Леониду Ильичу ещё один орден дали.

Показал мне огромную заметку на первой странице: «Вручение товарищу Л. И. Брежневу ордена 'Победа». И само это слово было написано с пробелами, чтобы бросалось в глаза. Сверху статьи — огромная фотка официальных лиц из Политбюро и генсека в центре. Тексты речей «серого кардинала ЦК» — Суслова и самого награждённого Леонида Ильича. Я не удержался от усмешки. Орден этот получили наши великие полководцы, которые реально сделали все для Победы над нацисткой Германией: Жуков, Рокоссовский, Василевский, несчастный не дострелянный Мерецков. Иностранцы: Броз Тито, король Михай. И тут Брежнев, который был лишь полковником, тоже получил этот орден.