— Нет, — сказал он, — это слишком долго, а я слишком устал.

К тому же, он гордился своими грехами. Он бы хотел обсудить их со своим Создателем лично, по-мужски. Вот, мол, мой список. А теперь давай посмотрим на твой.

Он открыл глаза. Над ним склонилась женщина.

— Я упал на голову, когда пытался выбраться из церкви, — сказал он ей.

— Как и все мы, — ответила она, что показалось ему странным, но, возможно, он это просто выдумал.

Он услышал женский голос:

— У него удар по голове, а может, и не один. Повреждена лодыжка и левое запястье. Но хуже всего — ребра. Что-то сломано внутри, и он дышит собственной кровью.

— Он умрет?

— Возможно. На все воля Божья.

Она дала ему выпить что-то горькое. Он выплюнул.

Он устал вести счет всем в своих снах. Тридцать семь. Нет, еще трое; теперь сорок. Они сидели на скамьях перед очагом, сушили сапоги и гетры у огня. Запах мокрой кожи и шерсти смешивался с вонью навоза, глины и гнилой соломы на полу.

— Просто отдыхай, — прошептал Годфруа, принявший облик красивой женщины с рыжими волосами.

Его оруженосец, Рено, сказал:

— Еще не ваше время, сеньор. Вы должны вернуться.

— Назад, куда? — спросил он, и тут появился его сын, играющий с его мечом.

— Положи, — сказал он, — тебе еще рано.

А рыцарь с зеленым и голубым глазом рассмеялся и сказал:

— Что ж, мне-то хватило возраста, чтобы спасти твою жалкую шкуру.

— Он горит, — сказала женщина. Он подумал о маленьком Рено, о том, как ему было холодно. Что лучше — умереть ото льда или от огня? Конец один. Он попросил воды на латыни и на арабском, и почувствовал, как она приподняла его голову, и когда она вливала воду ему в губы, ее волосы коснулись его лица, и он почувствовал запах лаванды.

— Фабриция Беренжер, — сказал он.

Она ухаживала за другим больным, когда услышала, как он произнес ее имя. Она обернулась и увидела, что он смотрит на нее. У него были огромные карие глаза и такой прямой взгляд, что это смутило ее.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Это вы, не так ли?

Она кивнула.

— Вы — причина… по которой я пришел в Страну Ок.

— Я не понимаю вас, сеньор.

— Одна мудрая женщина сказала мне, что вы… великая целительница. Мой сын был болен. Я думал, вы сможете его спасти. Но он… но он теперь мертв. Похоже, вместо него вы спасли меня.

— Вас спас Бог. Я лишь молилась за вас.

— Тогда Бог… поражает меня. Зачем Ему было меня спасать?

— Не нам знать помыслы Господни. — Она приложила руку к его лбу. — Жар спал. Дыхание стало ровнее. — Она приподняла его голову и дала ему глоток воды.

— Где я? — спросил он.

— Это место называется Симуссен.

— Что это? Замок?

— Пещера. Пещера — и собор.

— Как… я сюда попал?

— Вас нашли солдаты виконта. Они сказали, вы в одиночку напали на все Воинство.

— Это еще один сон? — Он огляделся. В пещере были сотни людей — сидели на земле, лежали, ели, разговаривали. И все же во всем был порядок. Крики и смех детей эхом отдавались под сводчатым потолком.

Как и сказала Фабриция, пещера и собор.

— Я выбрал день своей смерти. Почему… я здесь?

— Никто не выбирает день своей смерти. Его выбирают за нас.

— А рыцарь с рыжей бородой тоже спасся?

— Вы можете спросить об этом у людей Тренкавеля, когда они вернутся. Я никогда не спрашиваю, как вы, мужчины, пытаетесь друг друга убить. Мне это неинтересно.

— Кто все эти люди?

— Некоторые из Безье, некоторые из Сен-Ибара. Они пришли, чтобы попытаться укрыться от солдат.

Он схватил ее за запястье.

— Это правда, что… вы можете исцелять? Это… вы меня исцелили?

— Я давала вам травы и свои молитвы. Иногда люди поправляются, а иногда нет. Это не от меня зависит.

— Насколько я ранен?

— Когда вас принесли сюда, мы думали, вы умираете.

— Но теперь я… жив.

— На все воля Божья. — Она попыталась высвободиться, но он держал. — Вы очень красивы, — сказал он. — Я ожидал… каргу с куриными косточками в волосах, пахнущую окопником и первоцветом.

— Я сегодня утром мылась. Вымыла все куриные косточки. Они начали чесаться.

Он улыбнулся.

— У меня есть кое-что важное… что нужно вам сказать. — Он отпустил ее, измученный этим небольшим усилием, и его рука упала.

— Говорите.

— Я нашел… ваших мать и отца.

У Фабриции перехватило дыхание.

— Где? Они живы и здоровы?

— Они живы. Благодаря доблести… людей, с которыми я ехал. На них напали крестоносцы, но они выжили. Они на пути к месту… которое они назвали Монтайе.

— Вы с ними говорили?

— Конечно. Они сказали мне, что вы в монастыре под названием Монмерси. Мы как раз… направлялись туда, когда попали в засаду.

— Это правда. Я покинула монастырь неделю назад. Собиралась вернуться в деревню, но потом узнала, что там крозатс, и пришла сюда. Я думала, мои бедные родители мертвы.

— Могу вас заверить, они очень даже… живы. Они хотели, чтобы я вам это передал.

— Спасибо вам за эту весть. Вы не представляете, что это для меня значит.

— Мне было приятно принести ее… вам. Кстати, меня зовут Филипп, барон де Верси.

— Я знаю, кто вы, — сказала она и отошла, чтобы заняться другими.

Он смотрел, как она ухаживает за больными и ранеными. Их было, должно быть, два или три десятка, лежавших на песке у входа.

Фабриция Беренжер была длинноногой, зеленоглазой и с огненными волосами; на голове у нее был платок, а одета она была в простую коричневую тунику. На руках — рукавицы, хотя стояло разгар лета, и она заметно хромала. Но это не умаляло ее красоты; это делало ее лишь еще более пленительной. В каждом ее малейшем движении была безмятежность, которую он видел лишь у одной женщины — своей жены.

— Только посмотрите! Некоторых, похоже, невозможно убить!

Филипп поднял глаза; это был свежий лицом рыцарь с одним зеленым и одним голубым глазом.

— Вы должны были умереть, друг мой. — Он присел на корточки и протянул руку. — Меня зовут Раймон Перелла, я сенешаль виконта Тренкавеля.

— Это вы… привезли меня сюда? — спросил Филипп. — Я вам обязан… благодарностью.

— Не мне, а той целительнице. Я думал, вы уже покойник. Как только человек начинает кашлять таким количеством крови, через час он уже холоден и недвижим. К счастью для вас, она была здесь. — Раймон приподнял тунику Филиппа. — Посмотрите-ка! Если бы не хауберк, он бы вас пополам разрубил.

Филипп осторожно провел пальцем по ребрам. Вся правая сторона была в синяках, лиловых и желтых.

— Вы либо самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал, либо самый безумный. Вы думали, что одолеете их всех? Впрочем, я благодарен за то, что вы отвлекли их внимание. Сомневаюсь, что наша засада была бы столь успешной без вас.

— Что стало с рыцарем… с рыжей… бородой?

— Я не видел такого, по крайней мере, среди мертвых, которых мы там оставили. Значит, это было личное дело?

Филипп кивнул.

— Да, было.

— Значит, вы òme de paratge. Человек чести. И к тому же северянин! Не думал, что эти два понятия совместимы. Почему вы не с крозатс?

— Этот крестовый поход — война… Папы, а не Бога. Я пришел сюда по своим делам. У вас есть мой… конь? Лейла. Большая арабская кобыла.

— Конечно, у нас ваш конь, мы тоже люди чести, а не конокрады. Есть еще одна пещера, ниже по склону, где мы держим животных. Она там, в безопасности, накормлена и напоена. Когда поправитесь, можете забрать ее и ехать обратно в Бургундию, если хотите.

— А что насчет… Воинства?

— Крозатс осадили Каркассон. Те из нас, кто остался, будут сражаться с ними здесь, в Монтань-Нуар. Когда придет зима, им все надоест, и они отправятся домой. А тогда мы вернемся в Каркассон и Безье и вышвырнем оттуда остальных ублюдков. — Он хлопнул Филиппа по плечу, заставив того поморщиться. — Удачи, друг мой. До самой смерти не забуду, как один человек вышел против двух десятков. Хотел бы я, чтобы вы сражались за нас! Dieu vos benesiga! — Он вышел из пещеры.