— Нана-сама, — шепчет она, и в голосе паника. — Нельзя. Нельзя, пожалуйста. Это... это неприлично. Что люди подумают? Что хозяйка скажет? Вы — благородная дама, а он... он всего лишь охранник.

— О-Цуру.

Она замолкает. Смотрит на меня, и в глазах – страх. Не за себя. За меня.

— Отойди от двери.

Она не двигается. Пальцы сжимают кимоно так сильно, что ткань мнётся.

— Нана-сама, вы не в себе, — говорит быстро, отчаянно. — Вы устали, вам нужно отдохнуть, выспаться, завтра всё будет иначе...

— Я прекрасно в себе. И я не прошу разрешения. Я говорю тебе: отойди.

Она стоит ещё секунду. Две. Три.

Потом медленно, очень медленно отступает в сторону. Опускает руки с кимоно. На лице написано всё – страх, отчаяние, понимание того, что она не может меня остановить. И знание. Она знает, что произойдёт. И боится этого.

Прохожу мимо неё. Открываю сёдзи тихо, чтобы не разбудить других постояльцев. Выхожу в коридор.

Темно. Только один бумажный фонарь в конце, у лестницы – тусклый красный свет, похожий на тлеющий уголь. Пол холодный под босыми ногами. Иду три шага направо. До двери Рэна.

Останавливаюсь. Рука зависает над сёдзи.

Ещё не поздно. Можно вернуться. Лечь. Заснуть. Сделать вид, что ничего не было.

Но пальцы уже двигаются сами. Отодвигают сёдзи.

Рэн сидит у низкого столика, спиной ко мне. Не спит, как и думала. Перед ним бумага – письмо, кажется. Он пишет быстро, кисть скользит уверенными движениями. Слышит меня – спина напрягается, плечи приподнимаются. Но не оборачивается.

Быстрым движением складывает письмо, прячет в рукав кимоно. Только потом поворачивает голову.

Лицо спокойное. Ничего не выражает. Только глаза – в них вопрос.

Вхожу внутрь. Закрываю сёдзи за собой.

Молчим. Я стою у двери. Он сидит у столика. Между нами три татами – девять шагов, если считать маленькими шагами в ночном кимоно.

— У меня осталось одно желание, — говорю тихо. — Помнишь?

Он помнит. Вижу по тому, как что-то меняется в его лице. Едва заметно, но меняется.

— Помню.

— Я хочу его использовать. Сейчас.

Он ждёт. Не говорит ни слова. Просто смотрит.

— Я хочу, чтобы ты переспал со мной.

Рэн смотрит на меня долго. Потом усмехается.

— Вам не понравится, — говорит просто. — Зря потратите желание.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Мне нужно, — говорю, и слышу, как голос дрожит. — Мне нужно забыть. Хоть на час. Хоть на полчаса. Перестать думать. Просто... почувствовать что-то. Что-то настоящее.

Он молчит. Смотрит не отрываясь.

— Даже если я не хочу? — спрашивает тихо.

Вопрос застаёт врасплох.

— А что ты хочешь? — спрашиваю, делая шаг вперёд. Один. Ещё один. — Что ты хочешь сделать со мной?

Он молчит.

Долго.

Неприлично долго.

Я вижу, как движется его кадык – сглатывает. Вижу, как пальцы сжимаются и разжимаются на коленях. Вижу, как в глазах что-то мелькает – не желание, что-то другое. Растерянность? Страх? Не могу определить.

— Я не знаю, — говорит он наконец. Голос выходит хриплым, будто давно не использовался. — Впервые в жизни не знаю.

Встаёт. Подходит ко мне – четыре шага, пять, шесть. Останавливается в шаге от меня.

Смотрим друг на друга. Я вижу своё отражение в его глазах – бледное лицо без белил, распущенные волосы, тонкое ночное кимоно, сквозь которое проступают контуры тела.

Он поднимает руку. Касается моего плеча. Ладонь тёплая, тяжёлая. Просто лежит, не двигаясь. Потом вторая рука – на другом плече.

И он притягивает меня к себе резко. Прижимает к груди.

Я стою, не двигаясь. Не понимая, что происходит.

Это не то, чего я ожидала. Не то, зачем пришла.

Но руки Рэна вокруг меня. Под ухом слышу его сердцебиение.

Считаю удары. Раз. Два. Три. Четыре.

Напряжение, которое держало меня последние дни, начинает таять. Медленно, как лёд под весенним солнцем.

Поднимаю руки. Обнимаю его в ответ. Вцепляюсь в ткань его кимоно на спине – крепко, отчаянно, как тонущий хватается за бревно.

И мы стоим так. Обнимаемся. Просто обнимаемся. Ничего больше.

Стоим так долго. Я не считаю время – забыла как. Просто стою, прижавшись к его груди, слушаю, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как маятник часов в доме госпожи Мори.

Потом Рэн осторожно, очень осторожно отстраняется. Руки скользят с моих плеч. Он делает шаг назад.

— Ложитесь, — говорит тихо. — Вы устали. Вам нужно спать.

Смотрю на футон в углу комнаты – простой, без украшений, покрывало тёмно-синее, выцветшее от стирок. Одна подушка, набитая гречихой.

— С тобой, — говорю. — Хочу спать с тобой.

Он молчит несколько секунд. Потом кивает. Коротко, один раз.

Подхожу к футону. Руки поднимаются к вороту ночного кимоно – развязываю тонкий шнурок. Ткань соскальзывает с плеч, падает на татами мягкой лужицей.

Ложусь на футон. На бок, лицом к стене. Подтягиваю колени к груди – поза, в которой спала в борделе, когда было холодно и страшно.

Слышу, как за спиной шуршит ткань. Рэн снимает своё кимоно. Складывает его – слышу чёткие движения, привычку к порядку. Потом гасит ночник. Комната погружается в темноту – не полную, немного света просачивается сквозь сёдзи от фонаря в коридоре.

Он ложится за моей спиной. Не прикасается, оставляет расстояние между нами – ладонь, может, чуть больше.

Лежим в тишине. Его рука находит мою в темноте. Пальцы переплетаются.

Сжимаю его пальцы. Крепко.

Лежим так. Голые тела рядом, но не сплетённые в страсти. Просто вместе.

Иоши

Иоши

Повозка останавливается у тех же тяжёлых деревянных ворот с железными заклёпками. Считаю на левой створке – двенадцать. На правой – тринадцать. По-прежнему несимметрично. По-прежнему раздражает.