Стою и смотрю на бумажку. Читаю снова. Потом ещё раз.

О-Цуру подходит, заглядывает через плечо.

— Что у вас, Нана-сама?

Не отвечаю. Складываю бумажку. Прячу в рукав.

Не буду вязать её на дереве.

Оставлю при себе.

Может быть, она мне ещё пригодится.

Вечером говорю Рэну, что хочу пойти в чайный дом. Развлечься. Выпить сакэ.

Он смотрит на меня долго, будто пытается понять, шучу я или нет. Потом кивает коротко.

— Хорошо.

Знает, что меня без приглашения не пустят. Но он может взять меня с собой. Мужчине позволено привести спутницу, если она не из местных гейш. Особенно если он платит.

Возвращаюсь в комнату. О-Цуру уже ждёт, видимо, слышала разговор через тонкие стены.

— Наконец-то! — Глаза у неё загораются. — Я вас соберу так, что весь дом ахнет.

Усаживает меня перед зеркалом. Начинает расчёсывать волосы длинным деревянным гребнем с редкими зубьями. Волосы путаются, гребень цепляется, тянет. Я морщусь, но не жалуюсь.

— Поменьше шпилек, — говорю. — Попроще. Не хочу приходить в провинциальный чайный дом такой разряженной.

О-Цуру кивает, но я вижу по её лицу, что она не собирается слушаться.

Она собирает волосы высоко, в сложную причёску, которая называется симада. Оборачивает пряди вокруг основания, закрепляет длинными шпильками с нефритовыми наконечниками. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая. Я чувствую тяжесть на голове.

— О-Цуру, я же просила...

— Нана-сама, доверьтесь мне, — перебивает она, не останавливаясь. — Вы должны быть самой красивой. Мужчины будут спрашивать, откуда такая таю. Кто она. Завидовать Рэну будут.

Она улыбается, глаза блестят от удовольствия.

Потом достаёт кимоно. То самое, которое я редко ношу. Из тонкого шёлка цвета вечерней глицинии, между синим и фиолетовым. На нём вышиты белые цветы сливы и летящие журавли серебряной нитью. Оби широкий, парчовый, золотой с узором из хризантем.

Помогает мне надеть кимоно. Поправляет воротник, чтобы он открывал шею сзади ровно на три пальца. Завязывает оби сложным узлом тайко, который носят молодые незамужние женщины. Узел получается объёмным, тяжёлым, давит на спину.

Потом грим. Белила на лицо, но тонким слоем, не как у гейши. О-Цуру растирает рисовую пудру с водой, наносит кистью на щёки, на лоб, на нос. Кожа становится фарфоровой. Потом красная помада на губы, тонкой линией. Румяна на скулы, совсем чуть-чуть. Чёрная тушь на брови, которые она подводит тонко, изящно.

Смотрю в зеркало. Не узнаю себя. Вижу таю. Красивую, холодную, недоступную.

— Вот, — О-Цуру отступает, любуется своей работой. — Теперь вы как луна в безоблачном небе.

Я хочу сказать, что это слишком, но дверь открывается. Входит Рэн.

Останавливается на пороге.

Он не в привычном хакама. Не в тёмной одежде охранника. На нём кимоно из хорошего шёлка, тёмно-синего, почти чёрного, с тонкими серебряными полосками на рукавах. Оби серый, завязан просто, по-мужски. Волосы собраны аккуратно, не торчат, как обычно. Он побрился, кожа на щеках гладкая.

Выглядит иначе. Не как охранник. Как кто-то из хорошей семьи. Как наследник, который может позволить себе не работать.

— Выглядишь как избалованный наследник, — говорю.

Он смотрит на меня без улыбки. Долго. Слишком долго. Взгляд скользит по причёске, по лицу, по кимоно. Останавливается на губах.

Я не могу отвести взгляд. Чувствую, как щёки горят под белилами.

О-Цуру прикрывает рот рукой, сдерживая смех. Глаза у неё искрятся.

Рэн первым отводит взгляд. Прочищает горло.

— Готовы?

Киваю, не доверяя голосу.

Встаю. Кимоно тяжёлое, сковывает движения. Шаги получаются мелкие, семенящие. Иду к двери.

Рэн придерживает дверь, пропускает меня вперёд. Пахнет от него чисто. Мыло, вода, что-то хвойное.

Спускаемся по лестнице. Хозяйка внизу смотрит на нас, глаза округляются. Кланяется низко.

— Приятного вечера, — говорит тихо.

На улице уже темнеет. Небо цвета сливы, между синим и серым. Фонари зажигают, тёплый свет падает на мокрые камни. Пахнет дождём и жареной рыбой из лавок.

Останавливаем рикшу. Мужчина средних лет, худой, жилистый, в выцветшем кимоно. Смотрит на нас, оценивает.

— Куда везти, господин?

— В «Утреннюю звезду», — говорит Рэн.

Рикша кивает. Усмехается чуть.

Помогает мне забраться в коляску. Сиденье узкое, деревянное, покрыто тонкой подушкой. Рэн садится рядом. Плечи почти касаются. Тесно.

Рикша берёт оглобли, трогается. Коляска качается, скрипит. Дорога ухабистая, и меня подбрасывает. Хватаюсь за край сиденья.

Едем через город. Мимо лавок, закрывающихся на ночь. Мимо храма, где горят фонари у входа. Мимо дома с красным фонарём над дверью, откуда доносится смех и звуки сямисэна.

— Рэн, — говорю тихо. — Ты не будешь пить сакэ?

Он качает головой.

— Не буду.

— Играть тоже?

— Тоже.

— Тогда зачем мы идём?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В глазах что-то тёмное.

— Вы хотели пойти. Я иду с вами.

— Только поэтому?

Молчит. Отворачивается. Смотрит на дорогу.

— Только поэтому, — повторяет тихо.

Не верю.

Рикша сворачивает в узкий переулок. Дома здесь ближе друг к другу, стены деревянные, потемневшие от времени. Окна закрыты бумажными сёдзи, сквозь которые пробивается мягкий свет.

Останавливаемся у дома в конце переулка.

Двухэтажный, с широкой верандой. Над входом висит фонарь с иероглифами. Я читаю их медленно, по одному. «Утренняя звезда».

Сердце пропускает удар.

Мы приехали.

_________________________

Дорогие читатели, когда я пишу историю - храню всю информацию в голове. Но в этот раз я забыла - писала ли я название города где нашли Нану? Или нет. Я точно знаю, что искала в интернете города между Токио и Киото. Но написала я или нет? Я перечитала отрывки, где могла быть информация и не нашла. Если вы вспомните - напишите, пожалуйста название в комментариях. Пока город носит название - Мисима.