Что я чувствую? Беспокойство? Да. Страх за него? Тоже да.
Но есть ещё что-то. Что-то острое и неприятное, что копошится в груди, как заноза. Ревность? Глупая, бессмысленная ревность к духу, которого, может быть, даже не существует.
Но если существует. Если придёт. Если примет облик, который Рэн захочет увидеть. Чей облик она примет?
Наклоняюсь к О-Цуру. Трясу её за плечо.
— О-Цуру. Проснись.
Она открывает глаза медленно, моргает.
— Нана-сама? Что случилось?
— Иди за Рэном. Позови его сюда.
О-Цуру садится, протирает глаза.
— Сейчас? Посреди ночи?
— Да. Сейчас.
Она смотрит на меня долго. В глазах читается понимание. Слишком много понимания.
— Нана-сама, если вы беспокоитесь о кицуне...
— Если кто-то постучит к нему, он может открыть, — перебиваю я. — Не осознавая. Не понимая. Мы не дадим ему открыть. Если он будет здесь.
О-Цуру мнётся. Теребит край одеяла.
— Но... как я объясню? Зачем его звать посреди ночи?
— Скажи, что мне страшно, — говорю быстро. — Что я боюсь. Вдруг начнётся гроза. Вдруг кто-то ворвётся. Пусть охраняет меня. Здесь. В этой комнате.
О-Цуру смотрит на меня так, будто видит насквозь. Но кивает. Встаёт. Накидывает кимоно поверх ночного. Выходит в коридор.
Я остаюсь одна. Жду.
Дверь открывается. Входит О-Цуру. За ней Рэн.
Он уже переоделся. Кимоно на нём сухое, тёмно-синее, простое. Волосы почти высохли, собраны в небрежный хвост.
Красивый. Это слово приходит в голову само, и я не могу его остановить. Он красивый даже сейчас, в тусклом свете, с усталым лицом и настороженным взглядом. Холодный. Молчаливый. Он смотрит на меня, ждёт объяснений, но не спрашивает.
— Нана-сама испугалась, — говорит О-Цуру тихо. — Попросила вас остаться здесь. Охранять.
Рэн кивает. Один раз. Коротко.
— Понял.
Он проходит к углу комнаты. Садится на пол, прислоняется спиной к стене. Рука лежит на мече. Не на рукояти, но рядом. На расстоянии мгновения.
Я ложусь обратно на футон. О-Цуру устраивается рядом. Дождь продолжает стучать по крыше.
Закрываю глаза. Пытаюсь заснуть. Но чувствую его присутствие. Слышу его дыхание. Считаю вдохи. Его и свои. Они не совпадают. Я дышу быстрее. Он медленнее. Я сбиваюсь. Начинаю заново. Раз. Два. Семь.
Сон приходит медленно, как вода, просачивающаяся сквозь ткань.
Просыпаюсь от холода.
Ледяной воздух бьёт в лицо. Открываю глаза. Окно распахнуто настежь. Ставни стучат о стену. Дождь больше не идёт. Ветер несёт запах мокрой земли.
В центре комнаты стоит женщина.
Она в белом кимоно. Ткань струится, будто живая. Волосы длинные, чёрные, падают почти до пола. Лицо бледное, идеально гладкое. Глаза миндалевидные, тёмные, бездонные.
Она смотрит на Рэна.
Рэн стоит. Уже не сидит. Стоит и смотрит на неё. Рука на рукояти меча. Но не вытаскивает. Просто держит.
Женщина улыбается. Губы изгибаются плавно, как линия, нарисованная кистью мастера.
— Рэн-чан, — говорит она.
Голос мягкий. Тёплый.
— Я так долго ждала, — продолжает она. — Так долго искала. Наконец ты здесь.
Рэн молчит. Лицо каменное. Но я вижу, как напрягаются пальцы на рукояти.
Женщина делает шаг вперёд. Босые ноги не издают звука на деревянном полу. Белое кимоно колышется, будто от ветра, хотя ветра нет.
— Ты помнишь меня? — спрашивает она тихо. — Конечно помнишь. Ты не мог забыть.
Бамбуковый лес
Бамбуковый лес
Рэн молчит, и от его молчания становится страшно. Женщина в белом неподвижно стоит и ждет.
Пытаюсь найти голос и не нахожу. В груди стучит сердце, считаю толчки. Раз. Два. Семь. Сбиваюсь, потому что женщина улыбается и произносит:
— Рэн-чан.
Это «чан»... Так зовут младших в семье – младших братьев, сестёр. Так зовут детей, которых любят. Так зовут своих. Так не зовут чужих. Никогда.
Она говорит ещё что-то, мягко, тёпло, будто зовёт домой. Я не слышу смысла, только липкую как мед интонацию, под которой прячется крючок.
Я заставляю себя произнести хоть одно слово.
— Рэн, — наконец выдавливаю я. Голос звучит хрипло. — Это кицунэ.
Женщина резко разворачивается ко мне. Взгляд у неё меняется, и мне на секунду кажется, что в белом лице проступает что-то лисье. Не нос, не уши, а выражение. Хищное и насмешливое.
— Не трожь нас, — говорит она. — Это дело семейное.
Она возвращает взгляд к Рэну и снова становится мягкой. Так быстро, что у меня холодеют ладони от страха.
— Да, Рэн-чан.
Рэн не отвечает. Только губы у него чуть шевелятся, будто он выдыхает имя, но не хочет его произносить.
Женщина делает шаг ближе и говорит уже иначе, будто сдерживает слёзы.
— Меня зовут Юри. Я сестра Рэна. Да, я кицунэ. Но я пришла не за кровью.
О-Цуру за моей спиной дёргается. Слышу тихий всхлип. Она натягивает одеяло на голову, закрывается с головой, делает вид, что спит, что ничего не видит, что всё это ей снится.
— В горах, на тропе к перевалу Момидзи, случился камнепад, — Юри говорит быстро, сбивчиво, как говорят люди в отчаянии. — Мои дети… мои лисята там. Их завалило. Они ещё маленькие, слабые. Не могут выбраться. Я пыталась сама откопать. Камни слишком тяжёлые. Мои лапы… мои руки… — она смотрит на свои ладони, белые и тонкие, — не справляются. Мне нужен ты. Только ты.
Она опускает голову низко, и длинные чёрные волосы падают вперёд, скрывая всё лицо полностью, оставляя только белую шею, тонкую, как у журавля.
Она может лгать. Она может говорить правду. Кицунэ умеют и то и другое.
Рэн смотрит на неё так, будто видит не женщину, а задачу. Как на узел, который надо развязать. И в этом взгляде тоже есть что-то семейное. Не нежность. Привычка.
— Я пойду, — говорит он.
