Она улыбается краем губ.
— Договорились. Ничего противозаконного. А репутация – понятие растяжимое.
Мне не нравится ни одно слово, но выбора нет.
— Хорошо. Одна услуга. В будущем.
— И плата за вазу.
— И плата за вазу.
— Я тоже умею торговаться, — говорит она с усмешкой. — Не хуже тебя, Нана.
***
Дождь начинается ровно в полдень, как я и предсказывала. Сначала редкие капли барабанят по крыше повозки, потом их становится больше. Через десять минут льёт как из ведра. Вода стучит по дереву, по ткани балдахина, по земле. Всё вокруг превращается в серую пелену, сквозь которую едва видна дорога.
О-Цуру сидит рядом со мной, молчит. Она сжимает край своего кимоно, выжимает воду, которая всё равно набирается снова. Балдахин протекает в трёх местах. Я считаю капли, которые падают на пол повозки. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Тридцать. Сбиваюсь и начинаю заново.
Рэн едет снаружи с извозчиком. Его силуэт размыт дождём, но я вижу, как он сидит прямо, не сгибается под потоками воды. Кимоно на нём темнеет, становится тяжёлым. Лошадь идёт медленно, осторожно. Грязь хлюпает под копытами.
Из-за задержки с Мэй мы выехали позже, чем планировали. Вместо рассвета выехали ближе к середине утра. Теперь время работает против нас. До трактира, где должны были остановиться засветло, добираемся только к ночи.
Когда повозка останавливается, уже темно. Дождь не прекращается. Я выглядываю наружу сквозь мокрую ткань балдахина. Вижу низкое деревянное здание с покосившейся крышей. Над входом висит фонарь, но свет в нём тусклый, едва пробивается сквозь потоки воды.
Рэн спрыгивает с лошади. Вода стекает с его плаща, с волос, капает с подбородка. Он подходит к повозке, протягивает руку.
— Выходите. Быстро. Промокнете ещё больше.
Беру его руку. Выхожу под дождь. Холодная вода сразу бьёт в лицо. Кимоно намокает за секунды, становится тяжёлым, липнет к телу. О-Цуру выбирается следом, прикрывает голову рукавом.
Мы бежим к трактиру. Грязь хлюпает под ногами, брызгает на подол. Я слышу, как О-Цуру спотыкается, ругается тихо под нос. Рэн толкает дверь трактира.
Из-за двери выскакивает мужчина. Хозяин, видимо. Невысокий, полноватый, с лысеющей головой. Лицо круглое, красное от возбуждения или страха. Он машет руками, будто отгоняет кур.
— Нет, нет, нет! Уходите! Немедленно! Здесь нельзя!
Я замираю под дождём. Вода стекает по лицу, попадает в глаза. Вытираю их рукавом.
— Что значит нельзя? Мы промокли. Нам нужна комната. И еда.
— Уходите! — повторяет он громче. — Особенно мужчина! Мужчинам здесь нельзя! Совсем нельзя!
Я чувствую, как злость поднимается откуда-то из живота. Я промокла. Я замёрзла. Я устала. И этот человек машет на меня руками, как на бродячую собаку.
— Как вы смеете! — Голос выходит резче, чем я хотела. — Я – Нана Рэй. А это мой охранник и служанка!
Мужчина мнётся, переминается с ноги на ногу. Смотрит на Рэна с опаской, потом на меня.
— Вы не понимаете, госпожа. Здесь... здесь кицуне. Лисий дух. Она охотится. На мужчин. Всех, кто останавливается в этом трактире. Соблазняет. Убивает. Уже трое погибли за последний месяц. Трое!
О-Цуру резко втягивает воздух. Рэн не меняется в лице.
— Меня не соблазнит, — говорит Рэн спокойно. Вода стекает с его волос на плечи, капает на землю. — И не убьёт.
Голос звучит уверенно, почти безразлично. Я смотрю на хозяина трактира. Он качает головой, лицо искажается от страха.
— Все так говорили. Все. И все умерли. Кицуне хитрая. Она приходит ночью. Красивая. Неотразимая. Никто не может устоять.
— Рэн устоит, — говорю я твёрдо. — Он не обычный охранник.
Мужчина колеблется. Смотрит на нас. Дождь барабанит по крыше, по земле. Вода течёт между нами ручьями.
— Если что случится... — начинает он.
— Ничего не случится, — перебиваю я. — А если вы не пустите нас, я отправлю письмо господину Огуро. Лично. Он узнает, что вы отказали мне в крове. Мне, Нане Рэй. Вы знаете, чем это закончится?
Имя Огуро срабатывает как ключ. Мужчина бледнеет. Кивает быстро, несколько раз подряд.
— Да. Да, конечно. Простите, госпожа. Проходите. Только... только будьте осторожны. Особенно ночью. Не открывайте дверь, если кто-то постучит. Даже если голос будет знакомый. Особенно если будет знакомый.
Мы заходим внутрь. Трактир внутри тёмный, пахнет сыростью, дымом, старым деревом. В очаге горит огонь, но он слабый, даёт мало тепла. Несколько столов стоят вдоль стен. За одним сидит старуха, пьёт что-то из чашки. Она смотрит на Рэна долго, потом качает головой и отворачивается.
Хозяин ведёт нас наверх по узкой лестнице. Ступени скрипят под ногами. Третья. Седьмая. Восьмая. Я считаю.
— Две комнаты, — говорю. — Одна для меня и О-Цуру. Вторая для охранника.
— Две комнаты, — повторяет хозяин. Открывает первую дверь. — Это ваша, госпожа. А охраннику... — он колеблется. — Охраннику дам комнату в конце коридора. Подальше от... от других.
Рэн кивает молча. Вода всё ещё капает с его волос, оставляет мокрые следы на полу.
Хозяин уходит. Я захожу в комнату. Маленькая, тесная. Футоны свёрнуты в углу. Окно закрыто ставнями, сквозь щели пробивается ветер. О-Цуру сразу начинает расстилать постель.
— Нана-сама, — говорит она тихо. — Кицуне... это не шутки. Если она правда здесь...
— Рэн справится, — отвечаю я. — Он не из тех, кого легко соблазнить.
Но говоря это, я чувствую сомнение. Кицуне коварны. Они принимают любой облик. Любой голос. Находят слабости там, где их, кажется, нет.
Снимаю мокрое кимоно. О-Цуру помогает, промокает волосы сухой тканью, одевает меня в сухой нагадзюбан. Я дрожу. От холода или от чего-то другого, не знаю.
За окном дождь льёт всё сильнее. Где-то вдалеке воет собака. Или это не собака?
Ложусь на футон. Закрываю глаза. Считаю капли дождя, которые стучат по крыше. И думаю о Рэне. О том, что он сейчас один. В комнате в конце коридора. Где, возможно, ночью постучать. И что случится, если он откроет дверь?
Пытаюсь успокоиться. Рэн не глупый. Он осторожный. Он не из тех, кто поддаётся на обман.
Но кицуне не обман. Кицуне искусство. Она не обманывает. Она становится тем, чего человек хочет больше всего. И как устоять против собственного желания?
Сажусь. Сердце стучит быстро. Слишком быстро. Я считаю удары. Раз. Два. Семь. Одиннадцать. Не могу остановить счёт.
