Рэн медленно убирает рукав от моего рта. Наши лица почти соприкасаются, чувствую тепло его дыхания на своих губах.

— Как ты вообще будешь двигаться с... этим? — шепчу в его губы, не удержавшись. Абсурдный вопрос в абсурдной ситуации.

— Как с ножом в сапоге, — отвечает мгновенно, без раздумий.

— Ты бесчувственный камень.

— Было бы удобнее, — сухо усмехается.

Выводит меня из узкого прохода. Рука на локте направляет, не более.

Скользим вдоль бамбуковой ограды. Стебли шелестят, шепчут предупреждения. Пригибаемся, когда факел вспыхивает слева.

Он идет уверенно, каждый шаг выверен.

И да… все еще возбужден. Вижу краем глаза, как ткань хакама натянута.

Но лицо спокойное, взгляд ясный, движения точные. Никогда не видела мужчину в таком состоянии с такой ясностью в глазах. В борделе они становились животными, теряли человеческий облик.

— Рэн? — шепчу на ходу.

— Потом, — обрывает.

Он показывает три пальца – до следующего рывка. Мы скользим к северной галерее, где сёдзи заменены бамбуковыми ставнями.

Рэн приседает, достает из рукава стальной штифт, щелчок – и шпингалет сдается.

Он отдает вазу и пропускает меня. Я втягиваюсь в темную комнату, пахнет лаком и старыми чернилами.

— Третья полка слева, — шепчет почти беззвучно. — Нижний ярус. Лакированный ларец с инкрустацией перламутром. Видишь?

— Вижу, — двигаюсь в указанном направлении. Считаю шаги – двенадцать.

Приседаю перед полкой. Ларец на месте, черный лак блестит даже в темноте. Перламутр мерцает как чешуя рыбы. Открываю осторожно.

Внутри – то, за чем пришли. Меняю.

Возвращаемся через то же окно.

Сердце у меня быстрее барабанов.

Рэн ловит меня за талию, ставит на татами. Все так же молча.

Одевает в обратном порядке. Оборачивает кимоно, расправляет полы, затягивает пояс.

Его пальцы ловко идут по моим плечам, сходят к лопаткам, поправляют шов.

Затягивает бережными касаниями нижний пояс, потом накручивает оби, виток за витком, как бинтует рану.

Чувствую приятное тепло от его горячих пальцев даже через все слои шелка. Он ускоряется, счет времени давит, на дает мне насладиться этой близостью.

Волосы. Быстро скручивает их в привычный валик, закрепляет. Шпильки возвращаются на места – раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Считает вместе со мной, беззвучно шевеля губами. Последняя шпилька – с жемчужными подвесками – звенит едва слышно, как далекий колокольчик.

— Семь минут от начала, — шепчет он в ухо. — Выходите. Лицо спокойнее.

Киваю. Проверяю себя в маленьком зеркале – все на месте, идеальная таю. Только глаза выдают: слишком яркие, слишком живые.

Выхожу. Служанка ждет снаружи терпеливо, будто прошло мгновение, а не семь минут. Кланяюсь ей в благодарность. Возвращаемся в зал.

На сцене ад глотает героя. Красные ткани взметаются, как языки пламени. В зале пахнет ладаном и пеплом.

Я сижу прямо. Считаю во второй раз: удары барабана, дыхания рядом, шаги патруля во дворе.

Где-то в руках Рэна лежит чья-то память в белой глазури с трещинами.

А у меня на губах – вкус ночного ветра, и под кожей – память его пальцев.

Интересно, заметил ли он, что каждый раз, когда касается меня, я считаю секунды до момента, когда прикосновение закончится?

Или когда оно повторится?

На сцене заканчивается второй акт.

В моей игре – тоже.

Но финал еще не написан.

Поздноцветущая вишня

Поздноцветущая вишня

Яэ-дзакура (яп. 八重桜) — поздноцветущая вишня с множеством лепестков

Утро расползается влажным туманом от озера.

Все разъезжаются одновременно — паланкины для знати, повозки для менее родовитых, рикши для тех, кто победнее.

Выстроились как колонна муравьев, несущих крошки после пира.

У главных ворот стоит сам Ямада. Толстый, довольный, прощается с каждым гостем персонально.

Рядом охранница Омацу — крупная женщина с широкими плечами и руками. Сегодня ее задача обыскивать всех отъезжающих женщин.

Проверяет рукава кимоно, залезает в пазухи, шарит в высоких прическах.

Ямада не дурак — знает, что в таком собрании воровство неизбежно.

Иду. Медленно. Ваза между ног, настоящий "Утренний иней", не копия. Холодная керамика трет внутреннюю сторону бедер.

Когда там была копия — легче было. Сегодня настоящая — тяжелее. Или от страха кажется? Каждый шаг считаю.

И проклятия Рэну тоже считаю.

Сто двадцать три — за то, что придумал.

Сто двадцать четыре — за то, что убедил.

Сто двадцать пять — за то, что все получилось.

Числа помогают. В детстве, когда госпожа Мурасаки била за разбитую чашку, я тоже считала. Это делало боль не моей.

В голове мелькает: кем была, кем стала?

Шлюхой была — честно. Тело за деньги, все понятно.

Обманщицей стала — играю мертвую. Это хуже?

А теперь воровка. Краду чужие святыни. Это еще хуже? Или лучше — потому что для кого-то, не для себя?

Сделаю ли ещё что-то хуже этого?

Вспомнилось вдруг — как тащила настоящую Нану к колодцу.

Мертвое тело, как мешок с рисом, только тяжелее.

Нет. Не думать. Сейчас не время.

Держу зонтик на плече, солнце бьет в глаза, хоть еще раннее.

Смотрю на очередь. Охранница лапает "Пьяную луну". Та хихикает: "Ой, щекотно! Ниже можно, выше можно, но там я визжу!"

Рэн в стороне. Его уже проверили или будут?

Представляю внезапно — заставили раздеться. Снять хакама, кимоно. Он сложит все вещи аккуратно на скамью.

Встанет голый. Длинные ноги — конечно длинные, соразмерные росту. Узкие бедра. Плоский живот. То, что между ног...О нет! О чем думаю?

Но мысль липнет: полностью обнаженный будет стоять с тем же спокойствием — как в полном облачении самурая. Нагота его не смутит. Ничто его не смущает.

Под раскидистым кедром — группа офицеров. Курят европейские сигареты с золотыми фильтрами, вдыхают глубоко, смеются над чьей-то шуткой.