Опускаю ступни... жжет как огонь. Гэта содрали кожу в кровь. Считаю повреждения: три волдыря на правой ступне, два на левой, содранная кожа на обеих пятках. Плата за красоту.

Служанка уходит, оставив полотенца. Остаюсь одна в чужой комнате.

Ложусь на футон – жесткий, набитый гречневой шелухой, не рисом.

Засыпаю, считая чужие детали. Семь балок на потолке. Четыре татами в комнате. Три свитка на стене...

Сон.

Снится Нана. Стоит у изножья футона, мертвая, мокрая, с водорослями в волосах. Вода капает с ее кимоно – кап, кап, кап.

Считаю капли... двадцать три... двадцать четыре... Она тянет руки, бледные, распухшие от воды. Касается моей щеки, но пальцы не холодные, как должны быть у трупа. Горячие. Обжигающе горячие.

Просыпаюсь от прикосновения. Настоящего. Рука на моей щеке – теплая, сухая, нежная, живая.

Дергаюсь, хочу закричать, ладонь накрывает рот. Хватают за запястье. Мягко, но крепко, как удерживают испуганную лошадь.

— Тихо…тихо. Это я.

Рэн. Сидит на краю моего футона. В темноте вижу только контур: прямая спина, наклон головы. От него тянет ночной свежестью: роса на траве, ветер с гор, холод звезд.

Окно за ним открыто. Второй этаж. Как он забрался? По стене? По водостоку?

— Ты что здесь делаешь... — шепчу сквозь его пальцы.

— Дело, — убирает руку с моего рта. — Слушайте внимательно. Времени мало.

Сажусь, инстинктивно натягиваю одеяло до подбородка. Потом вспоминаю – это же Рэн. Ему все равно на женские тела. Опускаю одеяло.

Он достает сверток из-за пазухи – темная ткань, туго свернутая.

— Завтра представление театра Но. Второй акт – «Схождение в ад». Будет темно, дымно – жгут благовония для атмосферы. Во время кульминации скажете, что вам нужно отлучиться. Служанка проводит до уборной. Я буду ждать там.

Разворачивает сверток на футоне. Черные хакама – мужские штаны. Короткая куртка без гербов. Простая одежда слуги или вора.

— Наденете это под парадное кимоно. Никто не заметит под двенадцатью слоями. В уборной сбросите верхнюю одежду, останетесь в этом. Пойдем в кабинет Ямады через старое крыло. Подменим вазу на копию. У вас с собой?

Киваю на сундук.

— Почему я? Почему не ты один?

— Полы в старом крыле – соловьиные. Поют под весом. Я тяжелый – запоют. Вы легкая – промолчат.

— Я не воровка, Рэн. Я – шлюха. В лучшем случае танцовщица. Но не воровка.

Он смотрит прямо. В темноте его глаза кажутся черными бездонными омутами.

— Вы считаете. Все считаете. Шаги, вдохи, секунды. Это значит – контроль. Значит – точность. Воровство – это точность. Пятнадцать шагов от двери до шкафа. Третья полка снизу. Ларец за книгами. Подмена – десять секунд. Назад – те же пятнадцать. Просто счет.

— А если поймают?

— Не поймают.

— Откуда уверенность?

— Потому что я буду рядом. А я не проваливаю задания.

Странно успокаивает его уверенность. Как будто делаем это каждый день. Как будто нормально – красть вазы у богатых коллекционеров.

— План дурацкий, — говорю, трогая грубую черную ткань.

— Согласен, — он пожимает плечами. — Но другого нет. Ямада уезжает послезавтра утром. Ваза уедет с ним в Осаку, потом дальше. Или украдем завтра, или потеряем навсегда.

Встает с футона. Движение плавное, бесшумное, словно поднимается дым. Как он вообще сюда забрался незамеченным?

— Второй акт. «Схождение в ад». Не перепутайте, — идет к окну. — И не забудьте надеть хакама под кимоно.

Перекидывает длинную ногу через подоконник. Сидит на нем секунду – силуэт на фоне звездного неба.

— Рэн?

Оборачивается. Ждет.

— Спокойной ночи, — говорю. Знаю, что он не спит никогда. Только урывками.

Луна выползла из-за облаков, освещает половину его лица. Видна каждая деталь: прямой нос, изгиб губ, родинка у виска.

Красивый. Опасный... очень опасный. Совершенно чужой человек, которому почему-то доверяю.

— И вам, госпожа Нана.

Исчезает. Просто растворяется в ночном воздухе будто призрак.. Даже звука нет – ни шороха одежды, ни скрипа дерева.

Подхожу к окну, высовываюсь. Смотрю вниз, пустота. Два этажа до земли. Как спустился? Прыгнул? Слез по невидимой веревке? Полетел?

Закрываю ставни на засов. Возвращаюсь к футону.

Черные хакама лежат на белой простыне.

Пахнут им – металл от спрятанного оружия и мята. Трогаю ткань: грубая, мужская, рабочая. Завтра надену это под шелка. Стану воровкой. Добавлю еще одну личность к коллекции Наны.

Стану тем, кем велит Рэн. Как всегда становлюсь тем, кем велят другие: дочерью, шлюхой, таю, Наной, Мики, никем.

Засыпаю, сжимая черную ткань.

Сон.

Снится: иду по соловьиным полам. Они поют подо мной. Но не тревожно.

Поют колыбельную.

Для воровки, которая крадет чужую жизнь.

Или возвращает свою?

Во сне не знаю. Наяву – тоже.

Просыпаюсь с черной тканью, прижатой к груди. За окном – предрассветные сумерки.

Считаю вдохи, готовясь к новой роли.

Один, два, три...

На сотом засыпаю снова.

Утро пахнет росой.

Утро пахнет росой.

Утро пахнет росой.

Сад Ямады: озеро, мостик, карпы как тени.

Я иду по гравию мелкими шагами, кланяюсь встречным ойран, как учили: не слишком низко, но уважительно.

Дворцовые ойран – другие. Не столичный лоск, а крепкая порода.

Их смех громче, жесты шире. Говорят напевно, с растянутыми гласными, вставляют свои словечки: «данна» превращается в «дэнна», деньги в «монэтики», гостей называют «жирными карпами».

Одна подмигивает мне: «Сегодня улов будет о-го-го», — и лихо щелкает веером.

Гейши мягче, тише; их диалект это нежный шелест, они кланяются короче, но точнее, как нож.

К полудню слуги натягивают навесы у сцены. Вечером будет театр Но.*(Театр Но — жанр японского традиционного театрального музыкального представления. Маски: ключевая особенность театра Но, по ним зритель догадывается, кого играет актёр. Часто это маски демонов и духов, а также женщин и мужчин различных возрастов.)