— Прекрасная комната, — говорю.
— Ваша любимая, — улыбается Такэда. — Вы всегда останавливались здесь. Помните, как вы танцевали на этой веранде? Под луной? Господин Огуро чуть не сошел с ума от восторга.
Не помню. Как могу помнить чужой танец под чужой луной?
Такэда уходит. О-Цуру начинает распаковывать вещи. Рэн проверяет комнату – заглядывает в шкафы, под татами. Что ищет? Скорпионов? Змей?
— О-Цуру, кто такой господин Такэда? — спрашиваю, когда Рэн выходит. — Правда, не только торговец?
Она смотрит с беспокойством.
— Госпожа, вы правда не помните? Он же... он тот, кто свел вас с господином Огуро. Семь лет назад. На его вечере вы впервые танцевали для господина.
— А до этого?
— До этого? — она хмурится. — Не знаю. Вы появились ниоткуда. Господин Такэда представил вас как свою протеже. Сказал, что вы – редкий талант из провинции. Никто не спрашивал подробностей. В этом мире не принято.
Семь лет назад. В каком борделе могла быть? Она сказала, что начинала в месте похуже. В самом дешевом. Где девочки таскают воду, моют полы, получают пинки и затрещины? Как я в своем квартале.
Но как? Как девочка из грязного борделя стала изысканной таю? Три года обучения? Мало. Госпожа Мурасаки говорила – настоящую куртизанку растят с пяти лет. Минимум десять лет обучения.
Такэда – тот, кто создал Нану? Или нашел?
— Он опасен?
О-Цуру складывает кимоно в шкаф. Медленно. Обдумывает ответ.
— Все богатые мужчины опасны, госпожа.
За окном лес шумит.
Считаю листья на ближайшем клене. Сбиваюсь на трехстах.
Источник
Источник
Идем к столовой. Рэн впереди – спина прямая, шаги размеренные. Непроницаемый страж.
Столовая выходит в сад. Сёдзи раздвинуты.
Утренний воздух врывается, пахнет азалиями и влажной землей. Низкий стол из полированного дерева. Черный лак отражает лица как темная вода.
Госпожа Мори уже сидит. Спина – линейка. Шрам в утреннем свете кажется свежим. Будто только вчера зашили.
— Сашими, — объявляет Такэда, жестом приглашая сесть. — Поймали десять минут назад. Еще трепещется на тарелке. Свежее не бывает.
Действительно – розовые ломтики рыбы подрагивают. Или кажется? В борделе подавали тухлую рыбу под соусом. Говорили – деликатес. Врали.
— Нана, не налегай на сашими, — говорит госпожа Мори, едва я беру палочки. — Ты и так нарушила диету. Те сладости от господина Огуро – триста лишних мгновений на бедрах.
Триста мгновений? Странная мера веса. Но киваю.
Рэн сидит чуть позади. Ест механически – рука к тарелке, к губам, обратно.
— Весна в этом году ранняя, — говорит Такэда, наливая саке. — Азалии расцвели на две недели раньше. Природа спешит. К чему бы?
— К переменам, — отвечает госпожа Мори. — Природа всегда чувствует перемены раньше людей.
Такэда смеется. Мягкий смех – как шелк по коже.
— Говоря о переменах... — он поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Внимательно. — Нана-сан, вы изменились.
Сердце пропускает удар.
— Все меняются, Такэда-сама.
— Нет-нет, — он качает головой. Улыбается, но глаза холодные. — Вы именно изменились. Как будто... как будто это не вы.
Палочки замирают на полпути ко рту.
— Признайтесь, — он наклоняется через стол. Пахнет саке и чем-то приторным. — Кто вы? Куда дели мою Нану?
Госпожа Мори напрягается.
— Такэда-сан, после того что она вытворила перед поездкой, она стала тише. Сдержаннее. Это нормально после...
— После чего? — Такэда не отводит от меня взгляд. — Это не моя Нана, — говорит он внезапно серьезно. Улыбка исчезает. — Моя Нана была огнем. Играла роли как актриса кабуки. Каждый день – новая маска. Эта... эта слишком настоящая. Слишком человечная.
Молчание. Слышно, как в саду поет соловей. Пять трелей, пауза, снова пять.
Откладываю палочки. Руки дрожат – стук о керамику.
— Вы правы, — говорю тихо. — Я не Нана. Нану убили. Бросили в колодец.
Госпожа Мори роняет чашку. Саке растекается по лаку как кровь.
— А я... я просто девка из борделя в квартале Симбара. Меня заставили играть ее. Простите меня.
Тишина. Даже птица замолкает.
Потом Такэда начинает смеяться. Тихо сначала. Потом громче. Хохочет, держась за живот.
— О боги! О милосердные боги! Нана, ты превзошла себя!
Не понимаю. Смотрю на Рэна – он улыбается. Едва заметно, но улыбается.
— Такэда-сама?
— «Я не Нана! Я девка из борделя!» — передразнивает он, утирая слезы. — Прелестно! Абсолютно прелестно! В прошлый раз ты притворялась потерявшей память. До этого – одержимой духом лисы. А теперь – самозванка! Гениально!
Он встает, подходит, гладит по голове. Как ребенка. Или собаку.
— Вот почему я тебя обожаю, дитя мое. Каждый раз разная. Непредсказуемая. Даже меня разыграла – а я-то думал, десять лет знаю тебя насквозь.
Сажусь обратно. В голове туман. Он думает, это игра? Роль?
— Но я правда...
— Тсс, — он прижимает палец к моим губам. — Не порти момент объяснениями. Искусство в недосказанности. Ты сама меня учила этому. Помнишь? Когда тебе было четырнадцать, ты сказала: «Правда скучна, Такэда-сама. Ложь гораздо интереснее, если в нее верят».
Возвращается к своему месту. Наливает саке.
— За Нану Рэй! За женщину тысячи лиц! Пусть я никогда не узнаю, которое из них настоящее!
Пьем. Саке горькое.
Госпожа Мори смотрит на меня странно. Верит Такэда? Или подозревает правду?
