Не договаривает. Но в воздухе повисает невысказанное. Колодец. Камни. Темнота.
— Министр Сато человек специфических вкусов, — продолжает она, наливая себе еще чаю. Пар поднимается между нами, как занавес. — Он любит невинность. Чистоту. Иллюзию недоступности. А ты приходишь, пропахшая дешевым борделем и чужим потом.
Хочется сказать это не я. Это настоящая Нана. Которая гниет в колодце. Но молчу. Считаю трещины в чашке. Одна главная, от нее три маленьких.
— У тебя три дня на подготовку, — говорит госпожа Мори. — Диета. Очищение. Репетиции. Ты должна быть идеальной. Как фарфоровая кукла. Как мечта. Как то, чего не существует в реальности.
Встает. Разговор окончен.
— И еще, — добавляет она у двери. — Того мужчину. С которым ты была. Забудь. Что бы между вами ни было — кончено. Иначе...
Снова не договаривает. Но рукой проводит по шраму. Жест ясный.
Выходит. Я остаюсь одна в зеленой комнате. С треснутой чашкой. С остывшим чаем. С картиной женщины, держащей свою голову.
На подносе рядом с чайником лежит печенье. Маленькое, в форме рыбок. Но у одной рыбки два хвоста.
Беру печенье. Откусываю голову двухвостой рыбе.
На вкус - миндаль и что-то горькое.
Как моя новая жизнь.
Новая Нана
Новая Нана
Новая Нана
Служанка ждет у двери. Стоит неподвижно, как статуя. Или как человек, привыкший ждать. Сколько часов своей жизни она провела вот так – у дверей, у стен, у чужих жизней?
— Завтрак готов, госпожа. Куда прикажете подать?
— В комнату, – говорю, хотя не знаю, где моя комната. Но служанка кивает, поворачивается.
Иду за ней. Она направляется не к жилым покоям, а в сторону кухни. Странно. Останавливается у служебной двери, оборачивается. На лице – недоумение.
— Госпожа? Вы идете за мной?
— Хочу помочь нести, – говорю первое, что приходит в голову.
Теперь на её лице – изумление. Будто я сказала, что хочу научиться летать. Или что земля квадратная.
— Но... госпожа... Вы никогда...
— Сегодня хочу, – обрываю её. – Можно же иногда менять привычки?
Она моргает. Три раза. Четыре. Обрабатывает информацию. Потом кивает – медленно, неуверенно.
На кухне пахнет рисом, мисо-супом, жареной рыбой. Нормальные запахи. Человеческие. Повариха – толстая женщина с руками как окорока – чуть не роняет половник, увидев меня.
— Госпожа Нана! На кухне! Конец света!
Но в голосе больше веселья, чем испуга. Будто ей приятно это нарушение порядка.
Служанка берет поднос. Лакированный, с перламутровой инкрустацией – бабочки среди цветов вишни. На подносе – маленькие тарелочки, мисочки, чашечки. Как игрушечная посуда. Но фарфор настоящий, тонкий. Просвечивает.
— Я понесу, – говорю.
— Госпожа, не надо, он тяжелый...
Но я уже беру поднос. Не тяжелый. Легче, чем ведра с водой, которые я таскала каждое утро. Легче, чем мертвое тело Наны.
Служанка ведет меня обратно. Другим путем – через главную галерею.
Светлее здесь. Утреннее солнце заливает пространство золотом. На стенах – свитки с каллиграфией. Читаю один: "Красота мимолетна, как утренняя роса". Банально. Но почерк красивый – уверенный, с характером.
Комната Наны в дальнем крыле дома. Отдельный вход через маленький садик. Там растет одинокая слива. Еще не цветет, но почки набухли. Скоро. Может, через неделю. Если доживу.
Служанка открывает сёдзи.
О.
Это не комната. Это дворец в миниатюре.
Татами свежие – пахнут соломой и летом. По краю – золотая кайма. Настоящее золото? Считаю маты – двенадцать. Большая комната. В моем борделе в такой жили бы шесть девушек.
Стены – не простая бумага. Шелк. Кремовый, с едва заметным узором – журавли в облаках. Но если присмотреться, облака складываются в иероглифы. "Вечная весна". Или "Вечная ложь"? Почерк витиеватый, трудно разобрать.
В токонома – ниша для свитка – висит картина. Не свиток. Картина в европейской раме. Женщина у окна. Спиной к зрителю. Смотрит на что-то за рамой. На что? Никогда не узнаем. В углу подпись латиницей. Не читаю латиницу. Но картина дорогая – чувствуется даже без знания цен.
Рядом – ваза. Селадон. Бледно-зеленая, как весенняя вода. В ней одна ветка. Голая. Но красивая в своей простоте. Изгиб идеальный – как женская шея. Как шея Наны, когда она лежала...
В углу – ширма. Четырехстворчатая. На ней – пейзаж. Горы в тумане. Или это море? Трудно понять. Может, специально так – чтобы каждый видел свое.
Шкаф для одежды – не шкаф, произведение искусства. Черный лак с золотой росписью. Феникс среди пионов. У феникса человеческие глаза. Грустные. Будто он знает, что скоро сгорит.
Туалетный столик низкий, изящный. Зеркало в серебряной раме – не потускневшее, как наше. Чистое, честное. Слишком честное. Вижу себя – бледную, испуганную, не-Нану.
На столике – коробочки, флакончики, баночки. Слоновая кость, нефрит, хрусталь. Духи в флаконе в форме слезы. Запах Наны. Теперь мой запах.
Но главное – постель. Не футон на полу. Настоящая кровать. Низкая, но кровать. С ножками. С изголовьем. Европейская мода? Или каприз Наны?
На кровати – шелковые простыни. Белые. Чистые. Пахнут лавандой и солнцем. Одеяло – стеганое, легкое, как облако. Подушки – три штуки, разного размера. Зачем столько? У меня никогда не было подушки. Спала на свернутом кимоно.
Опускаюсь на колени у низкого столика посреди комнаты. Ставлю поднос. Служанка расставляет посуду. Движения отточенные – тысячи раз делала.
Еда... Мало. Очень мало. Но красиво. Как картина. Три ломтика дайкона, выложенные веером. Кусочек рыбы размером с большой палец. Мисо-суп – в чашке видно дно. Рис – горсточка, уложенная горкой. Украшен листиком шисо и одной икринкой. Одной! Красной, блестящей, как рубин.
— Как тебя звали в детстве? – спрашиваю внезапно. Сама не знаю зачем.
Служанка замирает с чайником в руках.
— Госпожа?
— Как тебя называли? Когда ты была маленькой?
Она опускает глаза. На щеках – слабый румянец.
— Воробышек, — тихо говорит она. — Мама называла Воробышек. Потому что я была маленькая и все время чирикала.
