«Хорошо, что я закрыла занавески», – подумала я, молясь Господу, чтобы Джон Рид меня не нашел. У меня были все шансы остаться незамеченной, ведь он слеп и тупоголов… Но вот Элиза… Едва просунув голову в дверь, она сразу же все поняла.

– Она на подоконнике, Джон!

Я сразу же сама вышла из своего убежища. Больше всего я боялась, что Джон Рид вытащит меня оттуда силой.

– Что ты хочешь? – спросила я, пытаясь изобразить хоть какое-то смирение, но душа моя бунтовала против того, что сейчас должно было произойти.

– Ты должна говорить: «Что вам угодно, почтенный мистер Рид?» – сказал он, и я послушно, словно заведенный механизм, повторила:

– Что вам угодно, почтенный мистер Рид?

– Я желаю, чтобы ты подошла сюда, на расправу, – усмехнувшись, ответил он, сев в кресло.

Моему мучителю было четырнадцать лет, а мне – лишь десять. Я выглядела совершенным ребенком рядом с ним. Рослый, толстый, широколицый увалень, Джон Рид казался намного старше своих лет. Несдержанность и неумеренность в еде сделали его рыхлым и желчным, придав лицу с вислыми щеками звериное выражение, которое лишь усиливалось от его свирепого взгляда.

Сейчас Джон должен был находиться на уроках, далеко отсюда. Однако дети в той школе стали слишком часто умирать, разрываемые неведомым зверем на части в коридорах, в своих кроватях и во время прогулок. Мистрис Рид, как и подобает любящей матери, забрала Джона домой на два-три месяца, пока не уляжется шум, чтобы поправить хрупкое здоровье дорогого отпрыска.

Мой кузен не питал нежных чувств ни к матери, ни к сестрам. Ко мне же он пылал жгучей, ничем не объяснимой ненавистью, запугивая и тираня меня ежедневно, при всяком удобном случае. Я боялась Джона Рида всеми фибрами души своей и, едва только видела его, дрожала как высохший осенний лист. Иногда случалось, что я падала в обморок от страха, но и это не спасало меня: жестокий юнец дожидался, когда я приду в себя, обливал меня водой и хлестал по щекам. И стоило мне открыть глаза, как он начинал измываться надо мной, и не было мне ни спасенья, ни заступничества в этом доме.

Так же и в тот день, привыкнув к повиновению, я подошла к креслу, в котором сидел мой палач. Минуты с три мистер Джон развлекал себя тем, что высовывал свой длинный мясистый язык из широкой пасти и корчил ужаснейшие животные гримасы. Я стояла и молча смотрела перед собой, в глубине души испытывая непреодолимое отвращение к этому человеку и всему, что есть в нем.

Вдруг, не сказав ни слова, Джон дернулся вперед и больно ударил меня. Я покачнулась, но удержалась на ногах и не отступила ни на шаг.

– Это тебе мой подарок за то, что ты пряталась на подоконнике, как крыса, и за то, с каким презрением посмотрела на меня сейчас! – прикрикнул он, и в следующий момент я получила новый удар.

Все естество мое кипело от боли и обиды, от необходимости повиноваться этому злобному мальчику, от унизительного своего положения и от ожидания новых побоев, которые, я знала, неизбежны.

Джон Рид сказал, что я не имею права брать книги в этом доме, поскольку живу здесь из милости, как нищенка и приживалка, а затем приказал отойти подальше, что я и сделала со всей покорностью. Тогда он взял ту самую книгу и запустил ею в меня. Вскрикнув, я отскочила в сторону, однако не так быстро, как следовало, и угол книги зацепил меня, и я упала, ударившись о косяк, и расшибла голову.

Когда я встала на ноги, должно быть, сознание мое помутилось. Я забыла о повиновении и бросилась на своего обидчика с кулаками, чувствуя боль от раны и липкую кровь, стекающую по моей шее.

– Жестокий и безжалостный злодей! – кричала я и била его по груди и плечам. – Ты надсмотрщик над рабами, убийца, живодер, Нерон, Калигула!

Джон Рид пытался вывернуть мои руки, но ярость моя была настолько велика, что мне удавалось уворачиваться. Ногтями я распорола его щеку, и кузен взвыл.

В тот самый миг время словно текло без моего участия. Со стороны я наблюдала, как вбежали в комнату слуги. Как вслед за ними вошла мистрис Рид и как ее искривившиеся от негодования губы произнесли:

– Запереть мерзавку в красной комнате!

Это было худшее наказание, страшнее смерти…

Меня разбудил стук в дверь. Солнце еще не взошло.

– Кто? – спросила я, вставая босыми ногами на ледяной пол. Прикроватный коврик, связанный из старого тряпья, был настолько тонок, что, кажется, совершенно не защищал стопы от холода.

– Открывайте, мисс! – раздалось из-за двери. – И если вы ждете гостей ночью, извольте предупреждать об этом с вечера!

Скорее всего, голос принадлежал экономке. Однако никаких гостей я не ждала.

– Мне нужно время, чтобы одеться, – ответила я.

– А мне нужно время, что выспаться перед тяжелым днем! И если вы не отопрете дверь, я открою ее своим ключом!

Мне пришлось спешно замотаться в одеяло по шею и, сойдя с коврика, шагнуть к двери, чтобы открыть ее. По дороге я успела ухватить лишь засапожный нож и спрятать его в складки своей постельной «мантии».

На пороге стояла немолодая женщина – та самая, у которой я сняла комнату. Она подняла свечу, с подозрением посмотрела на меня и сказала:

– Обслуживать мужчин здесь не принято, поэтому вы должны мне двойную плату! У нас не бордель, как вы могли подумать!

Тень за ее спиной шевельнулась, и я увидела, как руки в черных перчатках отсчитывают монеты, опуская их в ладонь сварливой женщины. Удовлетворившись суммой, экономка бросила на меня презрительный взгляд и ушла.

Тень шагнула в комнату.

Мой поздний гость расстегнул две верхние пуговицы пальто и снял цилиндр. Я отпрянула к занавешенному окну, еще плотнее запахиваясь в одеяло.

– Сэр, я не одета!

– Я пришел в это убогое заведение в такой поздний час не для того, чтобы любоваться скромными прелестями вашей плоти, мисс Эйр, – сказал он, огляделся и без тени смущения сел прямо на мою смятую постель. Я так и осталась стоять, снедаемая стыдом, возмущением и робостью, словно тело мое обратилось в мрамор.

Гость нагнулся к столу и зажег свечу.

– Утром вы намеревались покинуть Лондон, не так ли? – спросил он и сощурился, глядя на меня.

– Так, сэр.

Я готова была поклясться на Писании, что вижу сон. Однако знала наверняка, что эта встреча происходит наяву. Я чувствовала запах серы от прогоревшей спички, запах дорогой шерсти, исходивший от пальто джентльмена, пришедшего ко мне. Нож, закутанный в одеяло, колол мое бедро. И да, разумеется, этот человек был мне знаком.

Пусть я не видела мистера Брокколихата несколько лет, однако он совсем не изменился – все так же тощ, кудряв, высок и мрачен, как раньше. И, как я успела убедиться, все так же груб. Я почувствовала, как задрожали мои колени.

– По какой причине вы застыли столбом, мисс Эйр? Заверяю вас, что тоже не обрадован нашей встречей, но мои, а тем более ваши интересы ничто перед интересами всей Англии! Извольте одеться, покуда я полюбуюсь видом из окна. Полагаю, вам хватит десяти минут? У нас мало времени.

Он встал, отодвинул меня в сторону и, распахнув занавески, выглянул в окно, опершись ладонями на низкий подоконник.

В следующую секунду я принялась одеваться. Юбки шелестели, словно крылья птиц, бьющихся в силках. Упавшее на пол одеяло походило на снежный сугроб. Разумеется, одеться за десять минут было совершенно невозможно, но я закончила ровно за мгновение до того, как пунктуальный мистер Брокколихат отвернулся от окна.

Он бросил молчаливый взгляд на ночной горшок, стоявший под кроватью (я возблагодарила Бога, что этой ночью он оказался пуст), пересек мою тесную комнату и вышел вон. Подхватив саквояж, я выбежала за ним. Внизу нас ждал черный экипаж.