Комната моя находилась на втором этаже старого трехэтажного дома. Я постучала, подождала некоторое время, но дверь никто не открыл. Стучать снова не имело смысла: так можно наделать шуму и разозлить проснувшихся постояльцев, которые в отместку могут вылить из окна содержимое ночного горшка, а отстирывать одежду и мыть волосы в ледяной воде у меня не было ни сил, ни времени.
К тому же неизбежно возникли бы законные подозрения: что эта юная девушка делает одна на ночных улицах города? Правильного ответа на вопросы подобного толка просто не существует. Особенно если вы женщина. Даже крепкому мужчине теперь опасно прохаживаться по Лондону в одиночку в такой час, да еще и в полнолуние.
Оглядевшись по сторонам, я достала из волос шпильку. Замок сдался не более чем через минуту. Прискорбно: с такими запорами постояльцев могут грабить хоть каждую ночь. Утешив себя мыслью, что все же любой замок лучше, чем его отсутствие, я аккуратно прикрыла дверь и, подобрав юбку, поднялась по лестнице настолько тихо, насколько позволяла обувь, каблуки которой были подбиты сталью.
Этим сапогам далеко не первый год. Когда-то я сама перешила их из «гессенов», которые волею случая попали ко мне в руки. Платой за это стали жестокие мозоли на ладонях, беспокоившие меня не одну неделю. Однако и награда была высока: эта обувь позволяла мне передвигаться быстрее и легче, чем любой другой женщине в современном мире.
В комнате было светло: круглая луна светила прямо в мое окно. Я задернула штору, зажгла свечу на столе и опустилась на стул. Саквояж мой собран еще с вечера. Как только рассветет, я так же тихо спущусь вниз, оставлю на столе экономки монеты в уплату номера и покину Лондон.
…Но, видимо, мне стоит вернуться в самое начало, ибо иначе нервный читатель просто отбросит мои записи в сторону.
Итак, трагедия нашего общества ведет свое начало с тех дней, когда принц Фредерик спутался с фрейлиной своей матери, некой Анне Вейн.
Вряд ли вы слышали это имя. Память о ней практически стерта – по крайней мере, к забвению этой женщины были приложены немалые усилия. Ведь совершенно невероятно, что ближайшей фрейлиной королевы Каролины оказалась вервольфка. Увы, но это было так.
Как и следовало ожидать, после пары легкомысленных ночей принц был укушен. Анне Вейн вскоре казнили посредством усекновения головы. Очевидцы писали, что, когда палач за волосы поднял отсеченную голову красавицы, чтобы продемонстрировать галдящей толпе, голова вдруг распахнула глаза и, искривив синеющие губы, издала протяжный волчий вой. Тело обезглавленной любовницы принца, как и голова ее, было сожжено на поспешно сложенном костре.
Монархи-родители не смогли простить принцу этого позора. Они ненавидели его, презирали, желая смерти собственному сыну, точнее, существу, которым он стал. Когда королева-мать заболела, принца Фредерика не допускали в ее покои, так что он даже не смог проститься с собственной матерью – женщиной, выносившей его во чреве своем.
Правда, в предсмертной записке умирающая королева таки простила сына. Он женился и даже смог наладить отношения с отцом, повинившись во всем. Несколько лет отец и сын жили в согласии, презрев вражду. Однако волкодлакская сущность принца взяла верх, приведя к очередному кровопролитию, и отец снова проклял его, на этот раз – навсегда.
В сорок лет Фредерик умер от сердечного приступа, но в узких кругах до сих пор говорят, что это король Георг II приказал умертвить своего сына, чтобы не передавать управление страной обезумевшему оборотню. Однако все оказалось не так просто.
Сразу после кончины короля Георга II трон занял его внук, сын принца Фредерика, король Георг III. И многие годы страшная болезнь никак не проявляла себя.
Новый король Великобритании успешно скрывал свою хворь даже от жены более двадцати лет. А когда, внезапно оскалив клыки, он накинулся на нее, голый и всклокоченный, казалось полностью утративший человеческий облик, у них уже было пятнадцать детей. Детей, в чьих жилах текла звериная кровь. Болезнь никого не щадила и не отличалась избирательностью.
Впрочем, безумный король собственноручно поубивал добрую половину своих наследников. Безутешная королева изолировала его, поместив в Виндзорский замок и оставшись там с ним, согласно клятве верности, которую дала перед алтарем.
Тем не менее слишком многие успели увидеть безумного короля голышом бегающим по дворцу, слишком многие замечали звериные черты в лицах наследников трона и юных принцесс. Слишком свежа была память о безумном отце короля и печальной казни Анне Вейн.
Чтобы заткнуть все рты разом, Палатой Лордов был издан директ, по которому каждому дворянскому роду предписывалось хотя бы единожды смешать свою кровь с кровью оборотня. Первое время дворяне сопротивлялись, но вынуждены были идти на эти ужасные шаги, чтобы не оказаться отлученными от двора или обвиненными в государственной измене.
Даже пасторы стали проповедовать браки с вервольфами, славя такие союзы как угодные Богу. Наш мир менялся, и не в лучшую сторону, но никто не видел выхода…
Я прошмыгнула в маленькую столовую, куда обычно подавали завтрак. В числе прочей мебели находился там и книжный шкаф, заполненный не только книгами, но и разнообразными изделиями для детских игр и досуга в кругу семьи. Я выбрала небольшой томик в красивом переплете из красного бархата, предварительно удостоверившись, что в книге много картинок. Затем, забравшись на подоконник, по-турецки поджала ноги, усаживаясь как можно удобнее, и задернула тяжелые штофные занавески, таким образом отгородившись от недружелюбного ко мне мира.
Книгой, которую я выбрала, оказалась «Жизнь оборотней и вурдалаков» Абрахама Ван Хельсинга. В общем-то, сам текст меня мало интересовал, но к некоторым страницам я не могла остаться равнодушной: там говорилось об убежище оборотней, о заброшенных кладбищах, населенных вампирами; о Венгрии, загадочной Трансильвании, которой правил кровавый Влад Цепеш; о Жеводанском звере, держащем в страхе юг Франции, что на границе регионов Овернь и Лангедок.
Не могла я пропустить описания славянских волкодлаков, которые способны обратиться не только в зверя, но и в камень, корягу, придорожную траву и пыль. Увлеченно читала рассказы о скандинавских оборотнях-медведях. Это было и страшно, и чарующе-волнительно…
Непонятный священный трепет пробуждало во мне изображение старого заброшенного кладбища: покосившийся могильный камень с полустертой надписью, черные ворота, два дерева, очерченный диск полной луны и сгорбившийся силуэт зверя у разоренной могилы, в когтях которого безвольно висело человеческое тело, некогда бывшее живым…
Я затрудняюсь сказать, как в доме оказалась такая книга. Ее не должно было там быть, однако же я держала ее в руках. Скорее всего, мистрис Рид настолько не интересовалась литературой, что воспринимала книги лишь как некую деталь интерьера, и решающее значение играл красивый корешок с золотыми полосами и готической монограммой “AVH”, который эффектно смотрелся в книжном шкафу.
Каждая иллюстрация таила в себе целую повесть, весьма трудную для моего детского ума и смутного, интуитивного восприятия, но вызывающую интерес такой же, как сказки, которые Бесси рассказывала нам по вечерам, когда была в хорошем настроении. В детской, придвинув к камину гладильный столик, Бесси разрешала нам сесть вокруг, и, пока она отглаживала блонды на пышных юбках хозяйки, мы слушали старые и новые сказки о любви, о рыцарях и драконах, о прекрасных принцессах, о морских походах и дивных приключениях.
Итак, с книгой на коленях я была по-своему счастлива. Я боялась только, что мне могут помешать, и это, конечно же, очень скоро произошло.
Дверь в столовую открылась с грохотом, поскольку в нее со всей силы ударили ногой.
– Эй, нюня! – громко крикнул Джон Рид и замолчал, ведь столовая казалась пустой. – Куда, к чертям собачьим, она могла запропаститься? Лиззи! Джорджи! – капризно позвал он сестер. – Этой пиявки здесь нет! Скажите мамочке, что она слиняла под дождик. Этакая дрянь!
