– Не ссы, никто ничего не видел.

Так, до глубокой ночи, пока избалованная дочка торгаша мирно дремала в своей карете, я быстренько рассказал своим о том, какие правки мы внесли в мозг гувернантки и то, что с ней ничего не было от слова «совсем». Женщина, в лёгкой прострации от случайно потерянных в жизни полутора лет, оказалась слишком умной. Чутка посомневавшись, после наезда Эрлины быстро приняла нашу версию, поблагодарила меня, а после, под прикрытием той же эльфийки, пошла мыться, желая стереть с себя непонятно откуда взявшуюся странную и липкую слизь. Зараза, сначала надо было её помыть, а после в мозгах ковыряться.

Без плаща ночью оказалось очень холодно. Когда меня позвали в карету, я даже обрадовался: ветер в ней почти не ощущался, а ткань сидений под задницей и за спиной давала хоть маломальское утепление. Малая явно домогалась меня, якобы случайно сунула руки туда куда не следует, за что меня в моём мире могли бы и посадить, но я, как благородный рыцарь, сражался, терпел, по-геройски говоря:

– У любой страсти есть пределы. Для благородного воина до замужества многое недопустимо… – От этих слов идиотка мелкая прямо таяла, скулила, у неё, похоже, там всё реально чесалось, но мысли об идеальном герое-спасителе напрочь оторвали ей башню, вынуждая принимать на серьёзные щи любую произнесённую мною ересь.

Смешно или грустно, но весь следующий день я рассказывал ей о прошлом, почти не стесняясь, говоря о своём низком происхождении, о том, как меня пытались убить, хоть я и не имею памяти, и о том, как мы бились с монстрами, с нежитью, о том, что я ничего не делал в этих боях, и более – именно мои соратницы главные героини. В собственных словах я сам слышал, как обзываю себя бесполезным мусором и слабаком, в ответ получая:

– Вот таким и должен быть настоящий командир! – Дура, блять, ну реально, дура. Я не понимаю, или меня отказываются понять? В логике, где слабак не может стать командиром, в моих попытках отвлечь от своей персоны женское внимание получаю совершенно противоположный эффект и слова: «Я влюбляюсь в вас всё больше и больше».

Мы проболтали полночи, полдня. Когда та, справив нужду и поев, уснула, удалось самому отлучиться, чутка пообщаться с моими, а после попробовать насладиться ночью рядом с молчаливой извозчицей. Молчание и тишина – вот чего я хотел после целого дня работы языком, разговоров, имеется в виду.

– Много ли правды в ваших рассказах о прошлых битвах? – разрушив мои надежды, внезапно спросила Кая.

– Я сел рядом, надеясь насладиться тишиной.

– Велите заткнуться и молчать? – категорично, с ходу спрашивает убийца. А ведь скажи я, и та реально смолкнет, и попытки мои казаться дружелюбным капитаном пойдут коту под хвост.

– Эх… да всё правда, всё. От памяти до бесполезности. Не повезло тебе с хозяином и целью. Ну, цель простая, а вот кто её защищает, тут реально облом. Кая, честно, будь моя воля, сумей я эту сраную печать сломать, тебя бы давно отпустили на свободу. Если бы не проблемы Деструксии и Тайгрис, девчонки тоже бы нашли команду получше, а Эрлина… она со мной потому, что знает, какой я слабый, беззащитный, и что помру без её поддержки. Все вы по-своему стали невольницами, у которых я разными путями отнял свободу. Это грубо, но так как есть, как я считаю, без лжи и фальши. Я хочу вас сделать свободными, хочу, но пока не могу, потому что слабый.

Этот полуночный бред вырвался из меня из-за желания выговориться, высказать всё, что накопилось на душе, при условии знания, что по одному моему приказу это никто и никогда не узнает. Мне хотелось с кем-то поговорить, с тем, у кого минимум эмоций и симпатий ко мне, с тем, кому, как психологу, можно наговорить с три короба, а после – заставить молчать. Мне стало легче, и очень быстро, реально помогло. И только я заикнулся, желая попросить, чтобы об этом забыли, как Кая ответила:

– А так ли нужна свобода?

Я застыл, глядя на убийцу, что с нейтральной миной смотрела вперёд, в ночь, туда, куда вела карету лошадь.

– Поясни?

– Сложно, – проговорив, задумалась куноичи. – Вот смотрите. Вы – это жеребец, бегущий впереди кареты. Вы разгоняете её, ведёте вперёд, пусть и по чужой указке, а после обстоятельства делают вас свободным – вы отцепляетесь от кареты, становясь свободным сами. Вы видите то, что впереди вас, чувствуете себя свободным, считая, что весь мир позади так же освободился. Но так ли это? Что будет с каретой, лишившейся возможности изменять траекторию, привычными способами уменьшать или увеличивать скорость? Разве может эту карету ждать светлое, далёкое будущее? Позволю ответить за вас: эту карету ждёт ближайший овраг. Не всем нужна свобода. И из всех, кто, по вашему мнению, ошибочно полагается на вас, ошибаетесь здесь именно вы, капитан Антилох.

В карете послышалось шуршание, испуганные стоны звавшей своего героя девочки.

– Я не знаю, кого вы пытаетесь обмануть, – завершала речь убийца. – Точно не меня и не Массолу. На мой взгляд вы врёте себе, ибо людей с достоинством, сравнимым с вашим, я лично встречала единицы. Очень жаль, что их приходилось убивать.

Слишком много слов, а в них – подбадривание? Лесть? Ненавижу лесть. Я только что ей душу излил, а она отнеслась ко мне… хорошо? Странно, не понимаю. Мне больше нравилось, когда она молчала. Что это, полная луна на ней так сыграла? И вообще, почему я опять злюсь, на что или кого? Не понимаю, вообще ничего не понимаю, этот мир ведь жесток, так к чему эти добрые слова от наёмного убийцы?!

Из меня пёрла грубость, хотелось заставить ту объясниться, но просьбы избалованного ребёнка, её поиски своего героя вынудили вернуться.

– Спокойной ночи, Кая, – выдавил из своего токсичного рта с максимально допустимой нейтральностью к человеку, от которого в дальнейшем могла зависеть моя жизнь.

Вскоре карета остановилась – лошади так же порой требовался отдых, а девчушка, совершенно нейтральная к возвращению гувернантки, вновь отошла справить нужду под конвоем моих личных спутниц.

Внутри меня бушевали смешанные чувства. Растерянность, попытки понять себя, мир вокруг натыкались на диссонанс и сравнения происходящего с тем, как всё могло произойти в моём мире. Я думал, ментально, морально уже свыкся с реалиями этого мира, а оказалось, все мои доводы были исключительно детской предвзятостью и ошибкой, с которой, словно насмехаясь, журила меня словом наёмная убийца. Мне реально требовался психолог со специализацией «межмировые терапевтические слияния» или чего-то подобного. Такой психолог, который мог бы объяснить мне, почему в этом мире смеются надо мной за то, за что не смеялись бы в прошлом, и в то же время пытаются гордиться тем, за что обоссали бы в моём.

Через два дня мы наконец-то прибываем в расчудесный город с одной очень высокой, красивой башенкой, окрашенной в белый цвет (либо же созданной из белого камня). Она стояла посредине города и удивляла своей высотой. Не прямо лабиринт какой-то, уходящий в небо, но для здешних мест строение этажей в восемь-десять, по современным меркам, – это блядь сильно, очень сильно и дерзко, я бы сказал.

Карета наша спускалась с пригорка, до города оставалось километров три, как тут же подлетели всадники – человек пять, очень воодушевлённо общавшихся с богачкой. Случившееся стало для них шоком. Меня, как капитана, поблагодарили, всучили в руки пару монет из большого кошеля одного из рыцарей и попытались ссадить с кареты, когда мелкая, застучав ногами, потребовала доставить весь наш отряд вместе с ней к папане.

Вот тут реально запахло проблемами. Боясь, что дура мелкая под эмоциями чего лишнего взболтнёт при мужиках-рыцарях, что взглядами были готовы меня на куски разорвать, попытался ту переубедить, тактично распрощаться, при этом пытаясь отказаться даже от возможной награды. Ну на хуй это золото, жизнь дороже, думал я, получая в ответ категоричное, детское «НЕТ!»