– Вы спрятались за спинами юнцов, – голос Хромцовой дрогнул от ярости, от отвращения. – Это трусость, Птолемей. Подлая, жалкая трусость.

– Ну, во-первых, это далеко не юнцы, – парировал он, и в его тоне зазвучали насмешливые нотки. – Это настоящие солдаты. Или вы не видели, как они храбро сражались вчера? Как прогнали ваших хвалёных «морпехов»? Элиту флота, между прочим.

– Не мелите чушь, Граус! – Хромцова шагнула ближе к проекции. – Если бы я хотела…

Она осеклась, не закончив фразу. Но угроза повисла в воздухе – осязаемая, тяжёлая.

Граус лишь приподнял бровь.

– Да? Если бы вы хотели – что? Сровняли бы здание с землёй? Убили бы всех, кто внутри? – Он покачал головой. – Вы этого не сделаете, Агриппина Ивановна. И мы оба это знаем.

Хромцова заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Гнев – плохой советчик. Особенно сейчас, когда каждое слово взвешивается, каждая интонация считывается, каждый жест служит оружием.

– Как вам вообще удалось заманить их к себе? – спросила она, когда смогла говорить ровно. – Остальные части гарнизона сидят по казармам как паиньки, зная, что будут уничтожены огнём моих палубных орудий. А там есть куда более матёрые волки в сравнении с неоперившимися курсантами.

Граус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие – удовольствие игрока, которому наконец задали тот самый вопрос.

– А, это как раз вы мне помогли, уважаемая Агриппина Ивановна.

– Что вы несете?

– Помните того молодого лейтенанта, которого вы хладнокровно расстреляли на лестнице перед входом в Сенат?

Хромцова нахмурилась, вспоминая. Вчерашний день казался бесконечно далёким – словно прошло не четырнадцать часов, а четырнадцать лет. Но образ молодого офицера с горящими глазами всплыл в памяти. Мальчишка в лейтенантских погонах, который отказался отступить. Который потянулся за пистолетом, когда его подчиненные уже бросили оружие. Который вынудил её нажать на спуск…

– Бедный юноша, – продолжал Граус, и в его голосе зазвучала притворная печаль, густая и приторная, как патока. – Он всего лишь выполнял свой долг по охране вверенного ему объекта. А вы застрелили его. На глазах у всего мира, в прямом эфире.

– Не нужно лирики, министр. К чему вы ведёте?

– Помните его фамилию?

Агриппина Ивановна повернулась к Алексу-3. Робот уже работал – его пальцы мелькали над сенсорами, глаза за тёмными стёклами светились ровным голубоватым светом.

– Сурьянов, – произнёс он через несколько секунд. – Лейтенант Дмитрий Алексеевич Сурьянов. Двадцать четыре года…

– Достаточно, – перебил Граус, и его губы снова скривились в усмешке. – А теперь посмотрите там же, в списках, фамилию начальника Нахимовского училища.

Алекс-3 замер на мгновение – крохотная, едва заметная пауза в его обычно безупречной работе, словно даже машина на секунду осознала значение того, что собиралась произнести. Потом сказал ровным, бесстрастным голосом:

– Полковник Алексей Николаевич Сурьянов, – повернулся он к Хромцовой. – Начальник Нахимовского училища ВКС с июля 2215 года.

Хромцова закрыла глаза. Внутри стало пусто и холодно, словно кто-то разом выкачал из неё весь воздух.

– Сын, – произнесла она тихо. – Лейтенант Сурьянов был сыном начальника училища.

– Именно, – подтвердил Граус, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, настигшего добычу. – Полковник Сурьянов узнал о гибели своего мальчика почти сразу – трансляция ведь шла в прямом эфире, помните? Видел, как вы стреляете его сыну в голову. Видел, как несчастный юноша падает на ступени Сената. Видел, как кровь растекается по белому мрамору.

Он помолчал, давая словам осесть, проникнуть глубже, вгрызться в сознание.

– После этого полковник сделал то, что сделал бы любой отец на его месте. Он вооружил своих курсантов – тех, кто в тот момент находился в корпусе, и привёл их сюда. К Адмиралтейству. Ко мне.

– Он использовал детей для собственной мести, – голос Хромцовой был глухим, словно доносился откуда-то издалека.

– Он повёл их в бой за справедливость. По крайней мере, так он это видит. И так это видят они – юные, горячие, верные долгу ребята. Они не очень разбираются в перипетиях политики, эти курсанты. Зато они знают, что такое честь и что такое верность командиру. Полковник Сурьянов для них – отец и наставник. Куда он – туда и они.

Агриппина Ивановна открыла глаза и посмотрела на довольную физиономию Грауса. В голове крутились мысли – тёмные, болезненные, как открытая рана. Она убила сына человека, который потом привёл сотни других чьих-то сыновей и дочерей на возможную гибель. Одно действие запустило цепочку событий, которая привела к тому, что сотни молодых людей сейчас готовы умереть за человека, который того не заслуживает.

Это была её вина. Частично – но её.

– Тем не менее, – она взяла себя в руки, отгоняя парализующее чувство вины, – ситуация остаётся прежней. Вы окружены. У вас нет подкреплений, нет припасов на длительную осаду, нет путей отступления. Рано или поздно вы сдадитесь.

– Или вы пойдёте на штурм, – парировал Граус. – И убьёте всех, кто внутри. Включая курсантов. Включая меня.

Он чуть подался вперёд:

– Это ведь то, чего вы хотите, Агриппина Ивановна? Моей смерти?

Хромцова промолчала. Но её молчание было ответом само по себе.

– Я предлагаю альтернативу, – продолжил Граус, и его голос стал деловым, почти официальным. Голос переговорщика, привыкшего заключать сделки на самом высоком уровне. – Компромисс, который устроит всех.

– Какой?

– Я хочу беспрепятственно покинуть планету и звёздную систему. При этом я готов отдать приказ своим людям сложить оружие и покинуть здание.

Агриппина Ивановна подняла бровь.

– Вот так просто? Улететь и всё?

– Не совсем. Я желаю покинуть «Новую Москву» на своём личном флагманском линкоре. По-другому не согласен.

Хромцова не смогла сдержать горького смешка. Звук вырвался сам собой – резкий, лающий, без тени веселья.

– Ваш корабль, Птолемей, вместе с ещё несколькими крейсерами, несколько часов назад, не дождавшись вас, ушёл в подпространство.

– Так верните его, – ответил Граус с таким спокойствием, словно просил передать соль за обеденным столом.

– Каким образом? – Хромцова развела руками. – Я даже не знаю, в какую систему они прыгнули.

– Я знаю, – усмехнулся Птолемей. – В соседнюю «Калугу».

– Откуда мне знать, что это правда? Они могли прыгнуть куда угодно.

– Интарий, уважаемая Агриппина Ивановна.

Граус сложил руки на груди, и вся его поза выражала абсолютную уверенность – уверенность человека, который держит в руках все козыри и знает об этом.

– В свете того, что большая часть топлива была потрачена на эскадру Суровцева и Должинкова, ушедших в «Смоленск», мои люди смогли набрать запасы лишь на прыжок к самой ближайшей звёздной системе. Можете проверить по накладным и отчётам верфей.

Хромцова повернулась к Алексу-3. Робот уже анализировал данные, экраны вокруг него заполнялись столбцами цифр и графиками расхода топлива.

– Подтверждаю, – сказал он через несколько секунд. – Согласно накладным топливных складов орбитальных верфей, объём интария, загруженный на корабли эскадры первого министра, соответствует дальности прыжка лишь в одну из соседних звёздных систем. «Калуга» – ближайшая. Вероятность истинности утверждения – высокая.

Граус развёл руками – жест, выражающий снисходительное удовлетворение.

– Видите? Я не лгу.

– Допустим, – Хромцова скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу. – И что вы предлагаете? Чтобы я полетела в «Калугу» и вежливо попросила ваших офицеров вернуться за вами?

– Именно.

Он произнёс это так, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. Словно они обсуждали не условия капитуляции первого министра Империи, а расписание рейсовых шаттлов.

– Я запишу идентифицированное видеообращение к капитану «Агамемнона» с приказом не оказывать сопротивления и вернуться за мной вместе с остальной эскадрой. Когда я буду на борту – все эти корабли вы не будете преследовать трое стандартных суток. На таких условиях я готов сложить оружие и освободить Адмиралтейство.