А Хромцовой осталась алгебра – с неизвестными, уравнениями без решений и задачами, на которые не существовало правильных ответов.

Командный центр жил своей размеренной жизнью: гудели системы охлаждения, перемигивались индикаторы на терминалах, операторы негромко перебрасывались данными. Обычная рабочая атмосфера штаба – если не считать того, что этот штаб координировал осаду здания, в котором засел первый министр Империи.

Хромцова повернулась к Алексу-3, который всё это время молча стоял у центрального терминала. Робот выглядел точно так же, как и четырнадцать часов назад: безупречный костюм барона фон Щецина, новые очки вместо разбитых в бою, бесстрастное лицо. Если бы не еле заметное мерцание за тёмными стёклами – признак непрерывной обработки данных – его можно было бы принять за восковую фигуру.

– Алекс, – голос Хромцовой был усталым, но решительным. Она потёрла переносицу, пытаясь прогнать подступающую головную боль. – Мне нужен канал связи с Адмиралтейством.

Робот чуть наклонил голову.

– Какого рода связь, госпожа вице-адмирал?

– Прямая. Защищённая. Я хочу говорить с первым министром.

Несколько операторов за ближайшими терминалами обменялись быстрыми взглядами, но никто не осмелился комментировать. Хромцова заметила их реакцию краем глаза и проигнорировала. Пусть удивляются. Пусть шепчутся. У неё нет ни времени, ни желания объяснять каждый свой шаг.

– Понял. Инициирую поиск активных каналов в здании.

Пальцы Алекса-3 забегали по сенсорам терминала с нечеловеческой скоростью. Экраны вокруг него замелькали потоками данных, кодами, частотами. Холодное голубоватое сияние отражалось в тёмных линзах его очков.

– Обнаружен активный узел связи во внутреннем контуре здания, – доложил он через несколько секунд. – Шифрование стандартное, военного образца. Взлом не требуется – достаточно послать запрос на переговоры от вашего имени.

– Посылай.

– Выполняю.

Минуты текли медленно. Пять. Десять. Двадцать.

– Ответа нет, – сообщил Алекс-3. – Запрос получен, но игнорируется.

– Продолжай.

Ещё десять минут. Ещё двадцать. Хромцова стояла, скрестив руки на груди, и смотрела через камеры на город. Время от времени она бросала взгляд на боковой экран, где виднелось изображение Адмиралтейства – неподвижное, застывшее, словно фотография. Там, за этими стенами, кто-то сейчас решал, стоит ли разговаривать с ней. Или – что вероятнее – первый министр прекрасно знал, что она ждёт, и нарочно тянул время. Выдерживал паузу, как опытный актёр, который знает цену каждой секунде молчания.

Операторы за терминалами переглядывались, не понимая, что происходит. Их шёпот – едва слышный, но ощутимый – наполнял помещение, словно шелест листвы перед грозой. Почему командующая тратит время на попытки связаться с противником, вместо того чтобы просто уничтожить его? Но никто не решался спросить вслух.

Прошёл час. Хромцова выпила ещё одну чашку кофе – горького, обжигающего, без сахара. Кофеин не помогал – усталость накапливалась, давила на веки, туманила мысли. Но она не могла позволить себе отдых. Не сейчас.

Наконец, когда Агриппина Ивановна уже начала думать, что Граус не ответит вовсе, что её план провалился, не успев начаться, – голос Алекса-3 разрезал тишину:

– Входящий вызов. Запрос на видеоконференцию принят.

Хромцова резко обернулась. Сердце толкнулось в груди от предвкушения.

– Выводи на главный экран.

На голографическом мониторе появилось лицо Птолемея Грауса.

Первый министр выглядел… неплохо. Учитывая обстоятельства – даже хорошо. Его седые, длинные белоснежные волосы были аккуратно зачёсаны назад и собраны в хвост, ни единого выбившегося локона, мундир – застёгнут на все пуговицы, ордена на груди. Там, в осаждённом здании, он каким-то образом умудрялся выглядеть так, словно собрался на парадный приём. А на лице играла та самая лёгкая, вкрадчивая усмешка, которую Агриппина Ивановна так хорошо помнила. Усмешка человека, который всегда знает что-то, чего не знаешь ты. Усмешка, от которой хотелось бить кулаком прямо в экран.

– Агриппина Ивановна, – голос Грауса был мягким, почти дружеским. Бархатный баритон, отточенный годами выступлений в Сенате и переговоров на высшем уровне. – Какая честь. Не ожидал, что вы захотите поговорить. После всего, что между нами произошло?

– Можете сохранить любезности для кого-то другого, Птолемей, – отрезала она. – Я не в настроении для светской беседы.

– О, я это вижу. – Он чуть наклонил голову, изучая её через голограмму. – Бессонная ночь, нервы на пределе, груз командования… Тяжело, наверное, быть спасительницей отечества?

– Не так тяжело, как быть его предателем.

Граус рассмеялся – негромко, почти беззвучно, одними губами. В этом смехе было что-то змеиное, от чего по спине пробежал озноб, несмотря на тёплый воздух командного центра.

– Предателем? Интересная формулировка.

Он откинулся назад, устраиваясь удобнее – он сидел в кресле, словно на приёме в собственном кабинете. Никакой суеты, никакой нервозности. Словно и не было вокруг тысячи морпехов с плазменными винтовками.

– Интересная формулировка от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил мне. Выполнял мои приказы, разгонял и истреблял моих врагов.

Его глаза сузились:

– Помнится, именно ваши корабли, Агриппина Ивановна, помогали уничтожить Балтийский космический флот. Того самого вице-адмирала Пегова, с которым вы теперь делите командование. Того самого Карла Юзефовича, которого вы…

– Это было ошибкой. Я её исправила.

– Исправили, – он кивнул с притворным одобрением. – Переметнувшись на сторону, как вам кажется, победителя, едва почуяв, откуда ветер дует. Очень… практично. Я всегда ценил в вас это качество.

Агриппина Ивановна стиснула зубы так, что заныли челюсти.

– Хватит, паясничать, Граус. Я позвонила не для того, чтобы слушать ваши оскорбления.

– Тогда для чего?

– Чтобы предложить вам сдаться.

Долгая, тягучая пауза. Граус смотрел на неё сквозь голографическую проекцию, и медленно, очень медленно его губы растянулись в широкой ухмылке.

– Сдаться, – повторил он, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. – Как интересно. И что же будет со мной после того, как я сдамся?

– Вас передадут имперскому правосудию. Будет суд…

– Суд, – перебил он, и его тон стал жёстче. – Конечно. Суд, на котором меня приговорят к смерти за государственную измену. Или, что более вероятно, я не доживу до суда вовсе. Скоропостижно скончаюсь по неизвестной причине в камере изолятора. Сердечный приступ, может быть. Или несчастный случай при попытке к бегству.

Он покачал головой, и в его движении было что-то змеиное – плавное, расчётливое, лишённое лишних усилий:

– Нет уж, Агриппина Ивановна. Я слишком долго играю в эту игру, чтобы верить в добрые намерения победителей.

– Тогда чего вы хотите? Сидеть там до скончания веков? Рано или поздно мы возьмём это здание. Измором, если придётся. И тогда…

– Тогда – что?

Граус подался вперёд, и тень от голографической проекции легла на его лицо, превращая глаза в тёмные провалы.

– Вы будете штурмуете Адмиралтейство? Расправившись с теми, кто его защищает?

Хромцова не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.

– Вот видите, – Граус откинулся назад, явно довольный собой. – Вы не можете этого сделать. Не хотите. Те три сотни курсантов, что составляют основу моего маленького гарнизона – они ваша слабость, Агриппина Ивановна. Ваша ахиллесова пята. Пока они здесь – вы бессильны. Я прекрасно это увидел вчера.

Он произнёс это с таким спокойствием, словно констатировал очевидный факт, и именно эта невозмутимость ударила больнее любого оскорбления. Она чувствовала, как Граус набирает уверенность с каждой секундой разговора, как меняется его осанка, его голос, его манера говорить. Осаждённый первый министр на её глазах превращался в переговорщика, диктующего условия.