Вечером я вернулся в девять. Лиза уже спала. Катя сидела на кухне, в той же позе, что и в тот вечер — обхватив кружку руками, глядя в одну точку.

Она не слышала, как я вошёл. Или сделала вид, что не слышала.

Я остановился в дверях и смотрел на неё. На её тонкие пальцы, сжимающие кружку. На прядь волос, упавшую на лицо. На её губы, которые я целовал несколько дней назад.

— Катя, — позвал я тихо.

Она вздрогнула и подняла голову. В её глазах было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Рома... — выдохнула она. — Ты пришёл. Я сейчас уйду, уже поздно...

— Посиди, — я сел напротив неё. — Нам нужно поговорить.

Она побледнела. Буквально побелела, как мел.

— О чём? — спросила она севшим голосом.

Я молчал. Смотрел на неё и ждал.

— Рома, я... — она запнулась, сглотнула. — Я должна тебе кое-что сказать.

Я кивнул.

— Говори.

Она зажмурилась, будто собираясь прыгнуть в воду.

— Я не няня. Вообще. Я никогда не работала няней. Я художница, вернее, недохудожница, я рисую, и я работаю в кофейне, и у меня мама болеет, ей операция нужна, а Настя — моя подруга, она настоящая няня, но она ногу сломала, и я просто должна была зайти и извиниться, а тут Лиза плакала, и я не смогла уйти, и ты спросил, умею ли я обращаться с детьми, а я соврала, потому что деньги нужны, и я каждый день просыпаюсь и думаю, что сегодня ты всё узнаешь и выгонишь меня, и Лизе снова будет плохо, и я не знаю, как жить с этим дальше, и я хотела сказать тебе сто раз, но боялась, потому что... потому что...

Она всхлипнула и замолчала, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.

Я смотрел на неё и молчал.

— Катя, — сказал я наконец.

Она не поднимала головы.

— Катя, посмотри на меня.

Она убрала руки. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, губы дрожат. Самая красивая женщина, которую я видел в жизни.

— Я знаю, — сказал я тихо.

Она замерла.

— Что?

— Я знаю, кто ты. Откуда ты. Зачем ты здесь. Я знаю про твою маму, про операцию, про кофейню, про твои рисунки в интернете. Я знаю всё. Уже неделю.

Катя смотрела на меня так, будто я ударил её по лицу. В её глазах мелькнуло сначала непонимание, потом ужас, потом обида. Такая глубокая, что мне стало физически больно.

— Ты... знал? — прошептала она. — И молчал?

— Да.

— Зачем? — в её голосе появились злые нотки. — Зачем ты играл со мной? Смотрел, как я мучаюсь, как боюсь, как не сплю ночами? Тебе было весело?

— Мне не было весело, — ответил я спокойно. — Мне было интересно, сколько ты продержишься. Захочешь ли сказать сама. Или продолжишь врать.

Она вскочила, опрокинув стул.

— Ты проверял меня? Как подозреваемую? Как вора, который пришёл украсть твои ложки?

— Я проверял тебя, потому что у меня дочь! — рявкнул я, тоже вставая. — Потому что я не имею права рисковать! Потому что после того, что случилось с её матерью, я никому не верю! Никому!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Между нами гулял ветер, полный злости, обиды и чего-то ещё, что мы оба боялись назвать.

— И что теперь? — спросила Катя тихо. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но голос стал твёрдым. — Ты скажешь мне уйти? Найдёшь настоящую няню? С идеальным резюме и рекомендациями?

— Нет, — сказал я.

Она замерла.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — я шагнул к ней. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Ты сошёл с ума, — выдохнула она. — Я тебе врала. Я самозванка. Ты не можешь мне доверять.

— Могу, — я взял её лицо в ладони. Она пыталась отстраниться, но я держал крепко. — Потому что ты призналась. Сама. Не потому что тебя поймали, а потому что совесть замучила. Потому что ты честнее всех, кого я знаю, хоть и врешь как дышишь.

— Это нечестно, — прошептала она. — Ты не имеешь права быть таким... понимающим.

— А ты не имела права врываться в мою жизнь и переворачивать всё вверх дном, — ответил я. — Но ты это сделала. И теперь мы оба в этом дерьме.

Она смотрела на меня, и в её глазах боролись обида, недоверие и... надежда.

— Что теперь? — спросила она шёпотом.

— Теперь, — я провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу, — теперь ты перестаёшь бояться. Ты рассказываешь мне про маму, и мы решаем вопрос с операцией. Ты продолжаешь рисовать с Лизой. И ты перестаёшь врать. Мне. Вообще. Никогда. Договорились?

— Рома, я не могу принять от тебя деньги...

— Заткнись, — я прижал палец к её губам. — Это не подачка. Это аванс за работу. Ты будешь работать на меня до конца жизни. Иллюстратором. Няней. Кем захочешь. Идёт?

Она всхлипнула и уткнулась носом мне в грудь.

— Идиот, — пробормотала она куда-то в район моей рубашки. — Самовлюблённый идиот.

— Я знаю, — я обнял её и прижал к себе. — Но ты меня таким полюбила.

— Я тебя не люблю, — буркнула она.

Я усмехнулся и приподнял её лицо за подбородок.

— Врёшь, — сказал я. — Опять.

И поцеловал.

Роман

Этот поцелуй был другим.

Не осторожным вопросом, как в первый раз. Не нежным обещанием. А жадным, голодным, отчаянным утверждением права — быть вместе, несмотря ни на что.

Я целовал её так, будто хотел выпить до дна. Вкус слёз, соли, её губ — всё смешалось в один коктейль, от которого у меня сносило крышу.

Катя отвечала. Цеплялась за мои плечи, запускала пальцы в волосы, прижималась так сильно, будто хотела стать частью меня. Мы задыхались, отрывались на секунду, ловили воздух ртом и снова падали друг в друга.

— Рома, — выдохнула она мне в губы. — Рома, я...

— Тш-ш-ш, — я заставил её замолчать поцелуем. — Потом. Всё потом.

Я подхватил её на руки. Она охнула, обхватила меня за шею. Такая лёгкая, почти невесомая. И такая нужная.

— Куда? — спросила она, утыкаясь носом мне в шею.

— Ко мне.

Я понёс её наверх, в свою спальню. Туда, куда два года не входила ни одна женщина. Где я ночами лежал и смотрел в потолок, пытаясь заглушить боль работой и виски.

Дверь открылась бесшумно. Я опустил Катю на кровать, и она сразу оказалась в кольце моих рук.

— Ты уверен? — спросила она шёпотом, глядя мне в глаза.

В полумраке спальни, освещённой только светом из окна, её глаза казались огромными. В них плескалась целая вселенная — страх, надежда, желание, нежность.

— Никогда не был так уверен, — ответил я и поцеловал её в ямочку на шее, от которой она всегда вздрагивала.

Она выгнулась, прижимаясь ко мне. Её руки уже расстёгивали мою рубашку, торопливо, нетерпеливо. Я помог ей, стянул рубашку через голову, и на секунду замер, глядя на неё.

Она лежала на моей кровати, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками, в своей смешной футболке с каким-то принтом. Самая желанная женщина на свете.

— Ты красивая, — сказал я хрипло.

— Врёшь, — она улыбнулась сквозь слёзы, которые всё ещё не высохли на щеках. — Я сейчас похожа на лягушку.

— На самую красивую лягушку в мире, — согласился я, стягивая с неё футболку.

Под футболкой оказалось простое чёрное бельё. Дешёвое, наверное, из массмаркета. Но на ней оно смотрелось как дорогое кружево. Потому что это была она.

Я целовал её везде. Шею, ключицы, плечи, грудь. Слушал её дыхание, её тихие стоны, которые она пыталась сдерживать.

— Не надо, — прошептал я. — Не сдерживайся. Здесь только мы.

Она расслабилась, откинула голову на подушку и позволила себе чувствовать.

Я не торопился. Я хотел запомнить каждое мгновение. Как она пахнет — всё тем же кофе и ванилью, смешавшимся с чем-то её собственным, неуловимым. Как она дрожит под моими пальцами. Как шепчет моё имя, когда я касаюсь самых чувствительных мест.

— Рома, — выдохнула она, когда я вошёл в неё. — Рома...

Я замер, давая ей привыкнуть. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых не было боли, только удивление и восторг.

— Всё хорошо? — спросил я.

Вместо ответа она притянула меня к себе и поцеловала.