— Катя! — заорала она и повисла у меня на ноге. — А сегодня будем рисовать драконов?

— Будем, — пообещала я, подхватывая её на руки. — Но сначала завтрак. Что нам папа оставил на завтрак?

— Папа уехал рано, — Лиза надула губы. — Он всегда уезжает рано.

Я вздохнула. Рома действительно уезжал рано. Я видела его мельком — он выходил из дома, когда я подходила к калитке. Кивнул, сказал «доброе утро» и укатил на своей чёрной машине, которая стоит как вся моя жизнь вместе с маминой квартирой и бабой Зиной в придачу.

Но от этого «доброе утро» у меня до сих пор бабочки в животе.

Днём мы с Лизой рисовали драконов. Потом лепили из пластилина драконов. Потом читали книжку про драконов. К четырём часам я уже видела драконов в каждом углу.

Лиза уснула на ковре. Просто вырубилась посреди игры — у неё сейчас возраст такой, энергия заканчивается резко, будто кто-то выключает тумблер. Я укрыла её пледом, убрала игрушки и пошла на кухню заварить чай.

И тут я увидела это.

Мой блокнот.

Он лежал на журнальном столике в гостиной. Тот самый, чёрный, с потрёпанными углами. Мой личный. Не тот, с которым я рисую Лизе единорогов, а тот, где я рисую для себя.

Я замерла с чайником в руках.

Вчера вечером, когда Рома провожал меня, я что-то доставала из сумки и, кажется, положила блокнот на столик. А потом забыла. Просто забыла, потому что думала о том, как он смотрел на меня на кухне.

Я подошла к столику. Блокнот лежал ровно, но мне показалось — показалось! — что его угол торчит чуть иначе, чем если бы его просто положили.

Я открыла.

Страницы были те же. Рисунки на месте. Но один... один рисунок был заложен закладкой. Я не клала туда закладку. Я вообще не пользуюсь закладками.

Я открыла на этой странице.

И чуть не умерла.

Там был он.

Я рисовала Рому неделю назад, ночью, когда не могла уснуть. Просто по памяти, по фотографиям, которые видела мельком в доме. Его глаза, его руки, его линия плеч. Я нарисовала его портрет. Слишком честный, слишком... интимный.

Он видел это.

Я закрыла блокнот и села прямо на пол. Сердце колотилось где-то в горле.

Что теперь? Он знает? Он понял, что я не просто няня, которая любит рисовать? Он понял, что я рисую ЕГО? В два часа ночи? В своей каморке? Потому что не могу перестать думать о том, как он пахнет, как двигается, как смотрит?

Я сидела на полу и пыталась дышать.

— Катя? — раздалось сзади.

Я подскочила. В дверях стоял Рома. Раньше обычного. В рубашке с закатанными рукавами, с тенью усталости на лице.

— Вы... ты рано, — выдохнула я, прижимая блокнот к груди, как щит.

Он посмотрел на блокнот. Потом мне в глаза.

— Лиза спит? — спросил он спокойно.

— Да, на ковре в гостиной. Устала.

— Я провожу тебя сегодня, — сказал он вдруг. — Подожди, Лизу разбужу, скажу, что я дома, и отвезу.

— Не надо! — выпалила я слишком громко. — То есть... не нужно. Я сама. На маршрутке.

— Катя, — он сделал шаг ко мне. — Уже поздно. Я отвезу.

Он говорил спокойно, но это был не вопрос. Это был приказ. Как в тот первый день, когда он сказал «оставайтесь».

Я кивнула, потому что спорить с ним было бесполезно.

Через полчаса я сидела в его машине. Внутри пахло кожей, деревом и им. Тёмный салон, мягкий свет приборов, тишина. Я вцепилась в свой блокнот и смотрела в окно, боясь повернуть голову.

Он молчал.

Я молчала.

Мы ехали через ночную Москву, мимо огней и высоток, и я чувствовала себя героиней дурацкого фильма, где бедная девушка влюбляется в богатого и всё заканчивается плохо.

— Катя, — сказал он, когда мы остановились у светофора.

— М? — я повернулась.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не могла расшифровать.

— Ты хорошо рисуешь, — сказал он просто.

И всё. Светофор загорелся зелёным, он снова уставился на дорогу.

А у меня внутри всё оборвалось.

Он видел. Он точно видел.

Остаток пути прошёл в гробовом молчании. Он остановился у моего дома. У моего страшного, облезлого дома в спальном районе, где даже подъезды не закрываются.

— Спасибо, — сказала я, хватая сумку. — Пока.

— Катя.

Я замерла с рукой на дверце.

— Завтра жду, как обычно, — сказал он. — Лизе без тебя плохо.

Я кивнула и вылетела из машины, как ошпаренная.

В подъезде я прислонилась к холодной стене и попыталась отдышаться.

Он видел мой рисунок. Он знает, что я думаю о нём. И он всё равно сказал «жду».

Что это значит?

Я поднялась к себе, рухнула на кровать и уставилась в потолок. Баба Зина внизу опять слушала телевизор на полную громкость. Где-то плакал ребёнок.

А я думала только о нём.

И о том, что завтра мне снова смотреть ему в глаза.

Катя

Следующие два дня прошли как в тумане.

Я приходила, рисовала с Лизой, готовила еду, играла, убирала. Делала всё, что положено няне. Но каждую минуту ждала, что он появится в дверях. Каждый шорох заставлял моё сердце замирать.

Он появлялся. Вечерами. Смотрел на меня. Говорил «спасибо». И уходил в свой кабинет.

Никаких намёков на рисунок. Никаких вопросов.

Может, мне показалось? Может, он не видел?

Но я точно помнила, что не клала закладку. Точно.

На третий день он позвонил днём. Я как раз кормила Лизу обедом.

— Катя, — его голос в трубке заставил меня покрыться мурашками. — Я задержусь сегодня. Сможешь посидеть с Лизой подольше? Я к девяти, не раньше.

— Конечно, — ответила я. — Без проблем.

— Спасибо.

Он отключился, а я поймала себя на том, что улыбаюсь в тарелку с супом.

— Это папа? — спросила Лиза с полным ртом.

— Папа, — кивнула я. — Сказал, что приедет поздно.

— А ты останешься? — её глаза загорелись. — До папы?

— Останусь, — я потрепала её по голове. — Будем с тобой вдвоём. Что будем делать?

— Смотреть мультики! И рисовать! И читать! И ещё раз рисовать! — Лиза чуть не подпрыгивала на стуле от восторга.

Вечер прошёл удивительно тепло. Мы смотрели мультик про единорогов (куда же без них), потом рисовали, потом я придумывала сказку про девочку, которая подружилась с облаком. Лиза слушала, открыв рот, а потом уснула — прямо на моих коленях, не дослушав до конца.

Я отнесла её в кровать, укрыла одеялом, поцеловала в тёплую макушку и вышла.

В доме было тихо. Часы показывали половину девятого. Рома обещал быть к девяти.

Я спустилась на кухню, налила себе чай и села за стол. За окном темнел сад, в доме играла тихая музыка — я включила ту самую джазовую пластинку, которую он любил. Просто чтобы не было так одиноко.

В голову лезли мысли. О маме, об операции, о деньгах. Я уже почти собрала нужную сумму, но этого всё равно не хватало. Рома платил хорошо, очень хорошо, но операция стоила как полквартиры.

Я так задумалась, что не услышала, как открылась дверь.

— Ты ещё здесь?

Я вздрогнула и расплескала чай.

Рома стоял в дверях кухни. Уставший, с расстёгнутым воротником рубашки, с тёмными кругами под глазами. И такой красивый, что у меня перехватило дыхание.

— Лиза уснула, — сказала я хрипловато. — Я просто сидела, ждала, когда вы... когда ты приедешь, чтобы сказать, что всё в порядке.

Он вошёл на кухню, сел напротив меня.

— Чаю? — предложила я, чтобы хоть что-то сказать.

— Налей.

Я налила ему чай. Он пил молча, глядя куда-то в окно. Я сидела и смотрела на его руки, обхватывающие кружку. У него были красивые руки. Сильные. С аккуратными пальцами.

— Трудный день? — спросила я.

— Обычный, — он усмехнулся. — Люди пытаются меня кинуть, партнёры предают, конкуренты подставляют. Рутина.

— Звучит ужасно.

— Привык, — он пожал плечами. — А у тебя как день?

— Хорошо, — я улыбнулась. — Мы с Лизой придумали сказку про облако. Она уснула под неё.

— Про облако? — он чуть приподнял бровь.