– Да, Уинстон. Может, она и-не Железная, но звучит неплохо. У тебя есть идеи насчет того, как проверить?

– Нет, босс. Об этом подумать я не успел. Может, – хихикнул Замаяна, – выписать командировочку в двадцатый век да самого Армстронга расспросить?

– Уин, ты сегодня в ударе! Несмотря на то, что ты прогулял уже три дня, я считаю их потраченными на дело и даю тебе еще день на заслуженный отгул. Время выберешь сам. А я завтра нанесу визит одному старому приятелю в одном чудном заведении. Глядишь, не завтра, так послезавтра ты поведешь меня знакомиться с Армстронгом. Прикинь пока, где мы будем его искать в двадцатом веке.

– Пит, ты что, серьезно? Я же вроде как пошутил.

– Профессор Замаяна, у нас нет другого пути. Завтра я тебя найду.

Голос Питера в трубке заменили короткие мелодичные гудки. Уинстон озадаченно почесал затылок.

– Ну вот, понеслось, – сказал он своему отражению в зеркале и отправился спать.

На следующий день Замаяна не смог воспользоваться разрешением Вейтмана отдохнуть и пришел на работу рано утром. Его заинтриговала реплика про возможность командировки в двадцатый век. Уинстон сгорал от волнения и желания поскорее познать и этот путь – путь во времени.

Конечно, он знал, что в Нью-Йорке работает Институт времени. Он знал также, что Институт разработал машину времени на базе аппарата времени великого Леонардо, попавшего в двадцать первый век в результате одной грандиозной акции охотников за привидениями. Уинстон давным-давно видел аппарат Леонардо в действии, но сам никогда не путешествовал во времени ни вперед, ни назад.

Уинстон подробно представил товарищам свою версию, долго выслушивал критику, замечания, сомнения, но в общем получил одобрение. Почти весь день он маялся в неведении – получится ли у Пита организовать путешествие назад во времени? Об этом замысле он, кстати, ничего не сказал. Боялся сглазить.

Доктор Вейтман отсутствовал целый день и явился перед самым закрытием офиса. Он принес два супергамбургера, кока-колу и довольно внушительный сверток.

– Еда, Уин, – указал он на гамбургеры. – Надо перекусить здесь, потому что расходиться по домам у нас с тобой времени уже нет. Мы сегодня же отправляемся в путь. Я надеюсь, ты в форме?

– Так точно, босс, – Уинстон выпятил грудь. – Когда стартуем?

– Сейчас полседьмого? В это время года темнеет сразу после восьми. Впрочем, надо еще подождать часик для страховки, чтобы все ушли из Института. Ну, полчаса нам туда добираться. Значит, через два часа мы стартуем. За это время я должен тебя подготовить. Кстати, ты придумал, как мы найдем астронавтов в незнакомом месте?

– Пит, ты думаешь, что Нью- Йорк за сто лет изменился до неузнаваемости?!

– М-да... Я об этом не подумал. Значит, мы берем с собой справочник и на месте будем искать церковные приходы.

– Пит, ты явно сегодня устал. Зачем нам тащить с собой справочник? Может, многие церкви за сто лет поменяли свой адреса? К тому же я уверен, что в том времени, так же, как и теперь, каждая телефонная будка была снабжена увесистым справочником с информацией, устаревшей как раз на столько, чтобы мы, из двадцать первого века, в двадцатом нашли то, что хотим. Что скажешь?

– О’кей!

Вейтман сделал небольшую паузу, чтобы съесть половину гамбургера. После этого скорость поглощения им еды уменьшилась, он повеселел и решил сочетать процесс наполнения желудка с работой мозга и языка.

– Знаешь ли ты, что такое Время, Уинстон Замаяна?

– Горю от нетерпения услышать твою версию, Питер Вейтман.

– В огромном черном пространстве, что раскинулось над Землей, Луной, Солнцем и выше, времени не существует, по крайней мере такого, какое имеется в твоем и моем распоряжении. Наше время получается из чередования дня и ночи, то есть периодов вращения Земли вокруг своей оси и обращения ее вокруг Солнца. Так же расстояние у нас складывается из отдельных кусочков определенной длины, вес состоит из набора кусочков определенной, так называемой эталонной, тяжести. То же с температурой. Сам человек когда-то для себя решил: один килограмм – это вот такой именно объем металла, один метр – вот такая конкретная длина, и так далее.

Кстати, ты заметил, что мера длины, веса, температуры и даже времени разная у разных народов? Это только подтверждает то, что мы не располагаем единственным правильным абсолютом. Его просто нет. Все относительно. Даже твоя радость или горе относительны. Сегодня ты тратишь столько и столько эмоций на радость, а завтра в два раза меньше, но радость твоя больше, просто она внутри и не так заметна окружающим. Все относительно. И время относительно.

Предположим, зимой ты ушел от своего дома на лыжах на пять километров. Ты похудел на двадцать граммов. Потом ты повернулся и поехал назад. Получится, что, подойдя к дому, ты похудеешь на сорок граммов. Отматывая назад расстояние, ты не совершаешь того же с весом. Они не связаны между собой. Не связано с ними и время. Выйдя из дому в три часа, в четыре ты был за пять километров от него, в пять снова на нулевой отметке. А в шесть ты уже успел пообедать и восстановить прежний вес. Но все же потерял время.

Еще недавно мало кто из людей умел распоряжаться временем по своему усмотрению. Нам с тобой повезло. В Нью-Йорке сегодня есть место, где отсчет дней и ночей умеют поворачивать обратно так же легко, как мы проходим обратный путь на лыжах по лесу. Но проблема вот в чем. Возвращаясь к моменту, который случился пять лет назад, ты возвращаешься не только в то же место, настроение, но и в тот же возраст. Понимаешь? Мы не можем просто вернуться на сто лет назад. Нас там не было.

– О’кей, Пит, зачем тогда все твои приготовления? – разочарованно протянул Уинстон.

– Затем, что мы туда все же пойдем.

– ?!

– Нельзя сказать, чтобы это было просто... Но возможно. При некоторых условиях...

– Я готов, босс!

– Нам придется сегодня оставить свои бренные тела в Институте, в кабине Времени. Но на очень короткий срок. Совсем, можно сказать, на смешной. Оператору машины – он мой друг и согласился подсобить, – покажется, что мы и не исчезали в обратном временном потоке, лишь закрыли на секунду глаза, стоя в камере. Просто мы, уйдя, вернемся в то же время, почти в ту же самую секунду, но с новыми знаниями. Там, в двадцатом, мы сможем пробыть ровно столько, сколько захотим. Но не в своем собственном виде.

– А если мой новый облик мне не очень понравится? – пошутил Рэйман.

– Не все ли тебе равно? Твое сознание, твой ум, твои знания, твои привычки, твои инстинкты, все, что называется тобой, при тебе и останется. Мы как бы воспользуемся на время обликом других людей. Я понимаю твое неудовольствие. Не могу сказать, что и я в восторге. Но таковы условия – или так, или никак.

– Я согласен. Делать нечего. Хотя в своей одежке как-то удобнее...

– Однако время, Уин. Если мы решились, нам пора идти.

Друзья сложили в ведро для мусора упаковки от гамбургеров и банки от кока-колы. Доктор Вейтман развернул, наконец, свой таинственный пакет. Там оказались две пары черных брюк и два черных плаща с нашивками служащих Института времени на рукаве.

Питер объяснил, что это для маскировки. Черные вещи – чтобы в темноте не бросаться в глаза возможной встречной охране и обойти ее как можно дальше, а нашивки – на случай, если все же случайно кто-нибудь вынырнет из-за угла.

– Пусть думают, что мы свои, – закончил он. – Но специально нарываться на неприятности не советую. Там – суперсекретная Зона.

К тому времени город покрылся темной вуалью ночного мрака. Рэймана, не раз видавшего виды, била легкая дрожь от волнения. При мысли, что он скоро оставит собственное тело и вынужден будет облачиться неизвестно в какую, может, очень даже противную тушу, душа его, как говорится, уходила в пятки. Он уже раскаивался, что ввязался в это мероприятие, но не решался даже заговорить об этом с Вейтманом.