– Ну так что, ты расскажешь мне, Афина, кому именно я должен мстить и за что?

Женщина скидывает с кровати грязные простыни и укладывается прямо на лакированное дерево, благородный палисандр. Она вытягивает ноги и улыбается.

– Говорят, когда-то у тебя была прекрасная юная невеста, Бальдр. Что с ней стало?

Молодой великан, нахмурившись, ставит кубок на стол. Похоже, он волнуется – основание кубка громко стучит о мраморную столешницу.

– К чему это?

– Ее звали Фрейя, в честь солнцеликой богини, и она была из рода светлых альвов, ведь так? Я слышала, с ней случилось что-то очень плохое.

– Промахос, – уже с откровенной злостью говорит хозяин дома. – Либо говори прямо, либо угребывай отсюда.

– Кажется, эта рана еще болит?

Богиня улыбается, и улыбка ее равно сочится ядом и медом.

Юноша оглядывается, снова сжимает кубок, как будто подумывает, не запустить ли им в гостью. Золото мнется в его руке, как бумага.

– Хромцу это не пришлось бы по вкусу, – мурлычет Афина.

– Ты будешь говорить?!

– Я все тебе расскажу, – все с той же ядовито-сладкой улыбкой произносит она. – Но прежде, мальчик, ты кое-что для меня сделаешь.

Она закидывает голову и раздвигает ноги, длинные и белые, как хитоны молчаливо выстроившихся вдоль стен статуй. На какое-то время мир для юноши становится темен и солон. А потом, после того, как все завершается, богиня упирается пальцами босой ноги ему в подбородок, запрокидывает лицо и глядит, свирепо, жадно, и разочарованно произносит:

– Какой ты все-таки жалкий, Бальдр. Ты совсем не похож на него.

…В это же время ворон летит над крышами огромного, невероятно огромного города в совсем другом месте. В реальности, на Земле, над Нью-Вавилоном. Под его крылом проносятся шпили и башни, огромные зиккураты святилищ и храмов Бельфегора и Астарота/Астарты, трубы тысяч заводов, котельных и фабрик, десятки тысяч развязок и мостов. В этом полушарии сейчас царит ночь. Город раскинулся на неисчислимое множество лару во все стороны и с орбиты кажется ожерельем огней, но ворон летит куда ниже. Ему видно пламя, вырывающееся из фабрик-кузниц. Его слабое обоняние улавливает зловоние городских каналов и запах крови, фимиама и дыма, тяжелую вонь мазута. Он слышит скрежет и лязг многочисленных механизмов, музыку из домов увеселений и питейных заведений, гудение машин, барж и сухогрузов на черной полноводной реке, он различает, как движутся в сумраке портовые краны и железнодорожные составы. Этот город похож на гигантский часовой механизм из камня, меди, латуни и бронзы, он грохочет, он состоит из множества деталей и слоев, он возносится в небо на сотни бер и уходит в глубь почвы и лежащей под ней породы. Он опоясан тончайшими столбиками орбитальных лифтов. Космические платформы – его корона, его существование зависит от миллионов механизмов и десятков миллионов живых душ, сваи его титанических конструкций дырявят базальт, и каменная туша материка оседает под его тяжестью.

На востоке разгорается заря. Ворон спешит, он хочет успеть до света. Он приближается к башне, стоящей чуть особняком. Пригороды, и ровные квадраты многоэтажных новостроек, и грибные россыпи трущоб, наслаивающихся друг на друга, стараются держаться подальше от этого здания. Они загораживаются кладбищами машин, многоэтажными паркингами, площадками для игры в мяч и для командных состязаний, зарослями сорняков и заборами с колючей проволокой. Башня стоит на скале. Она не довлеет над городом – просто потому, что невозможно довлеть над чем-то настолько гигантским, – и все же ее присутствие ощутимо. В ее стенах нет окон, лишь одна обзорная площадка ближе к плоской, увенчанной каменными зубцами крыше. Ее ворота выше уровня городских стен, и ведущая к ним дорога вьется серпантином вдоль тела скалы. На дороге пусто. Ее не освещают фонари или факелы. Оттуда, где сейчас находится ворон, башня кажется гигантским доисторическим моллюском, чертовым пальцем, торчащим из городских кварталов и укоризненно грозящим небесам.

Ворон подлетает к обзорной площадке башни… и исчезает.

– Фальварк.

Человек средних лет, сидящий в комнате, встает, чтобы приветствовать гостя. В лице человека чудится что-то восточное, хотя в целом невозможно определить его расу или национальность. На нем просторное черное одеяние, голова его покрыта джаманой, и его имя Ас-Саббах ничего не значит, кроме титула, который он носит в этой башне.

В комнате горят желтые масляные светильники, но это тоже скорее дань традиции, чем необходимость. В башню уже много сотен лет как проведено электричество.

Вошедший обликом невзрачен. На нем такое же черное одеяние, правда, без куфии, и его темные без седины волосы ничем не покрыты. На вид ему между тридцатью и сорока, он среднего роста, и черты его лица, на первый взгляд примечательные и резкие, почти мгновенно стираются из памяти, стоит отвести взгляд.

Хозяин башни разводит руки, возможно, чтобы обнять пришедшего, а возможно, и затем, чтобы показать, что в них нет оружия. В любом случае гость останавливается в трех шагах от его кресла.

– Ты прибыл с орбиты, – не спрашивает, а констатирует хозяин.

– Я был на Марсе.

– Говорят, там снова готовятся к войне.

– Их боги всегда беспокойны, сайдах.

– Но ты прибыл не за этим.

– Не за этим.

– Ты прибыл, чтобы принять заказ, который поступил к нам вчера.

Ас-Саббах снова не спрашивает.

– Ты же знаешь, Гураб, как мы относимся к конфликту интересов.

Странно услышать эти слова из уст хозяина башни, но говорит он именно это.

– Вы не найдете лучшего исполнителя, – отвечает тот, кого назвали Гурабом.

– Не найдем, но не найдем и худшего. Все решит Совет.

Гураб подходит ко второму креслу, стоящему в зале, – или, точнее, к невысокой деревянной оттоманке. Присаживается. Вытягивает ноги. Он выглядит усталым, что неудивительно, учитывая, какой он проделал путь. Ас-Саббах тоже садится и пристально глядит на него сквозь полумрак комнаты.

– Откуда ты узнал про заказ?

Гураб чуть заметно пожимает плечами.

– Эмпиреи неспокойны. Мореход причалил к Небесной Гавани. В храме Иштар сегодня особенно ярки огни.

– Ты знаешь, что за одно это имя в городе карают смертью.

– Я многое знаю.

– А я знаю, что ты уже двадцать веков мечтаешь прикончить его. И знаю твое настоящее имя, и знаю, как звали твою сестру. Полагаешь, этого не знает Совет?

– От кого поступил заказ?

Ас-Саббах слабо улыбается.

– Ты дерзок. Здесь, в Башне Ворона, кровь не так уж важна. Нет разницы между перворожденными и возрожденными, Гураб, если ты понимаешь, о чем я. Или мне лучше называть тебя Амротом?

Сидящий на оттоманке заметно вздрагивает и тихо произносит:

– Ты знаешь, сайдах, что я отказался от этого имени больше тысячи лет назад.

– Пусть так, но ты не отказался от мести. А месть плохой наставник и еще худший помощник.

– Помоги мне.

Сидящий поднимает взгляд и смотрит прямо в лицо хозяину башни. Впервые маска равнодушия слетает с его лица.

– Помоги. Я служил Башне Ворона, верно и не задавая вопросов, уже много сотен лет. Я ничего не попросил для себя. Я в курсе, сколько весит твой голос в Совете…

Улыбка стирается с лица Ас-Саббаха.

– Башня Ассасинов не выносит просящих. Ты осознаешь, как смешон? Мне стыдно за тебя и стыдно, что тебя считают моим учеником.

Лицо Гураба Фальварка, ассасина Башни Воронов, каменеет.

– Что ж, считай, что ты этого не слышал, сайдах.

Он стремительно встает и выходит из зала, хотя выхода нет – лишь каменная неоштукатуренная стена с грубой кладкой. Ас-Саббах подносит руку к усам и чуть заметно усмехается, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась.

…Это место отвратительно. Его стены сочатся гноем. По ним ползают полчища мух, мухи клубами висят в воздухе, нет спасения от их басовитого жужжания. Под ногами чавкает, будто ступаешь по сырому мясу. Воина в перизоме и поножах это, впрочем, не смущает. Не смущает даже при том, что на нем нет никакой другой одежды. Впрочем, отчасти он прав – любая ткань навсегда провоняла бы тухлятиной и болезнью, стоит пробыть здесь всего пару минут, если происхождение этой ткани недостаточно божественно.