Эдди Тройн, конечно, твёрдо стоял за Фила; он уже не раз заявлял, что никогда нельзя отменять миссию. Билли Глинн тоже был в лагере Фила, но, думаю, лишь потому, что из-за своей ограниченности не мог осознать всю безысходность ситуации, как некоторые из нас.

С другой стороны, Джерри почти так же склонялся к отступлению, как и Макс, да и я время от времени высказывал сомнения в разумности упорства перед лицом проклятия, по-видимому, нависшего над этим делом. Боб Домби и Джо Маслоки никому не позволили бы навязать себе мнение по этому вопросу, но, по слухам, Джо прислушивался к точке зрения Фила, а Боб соглашался с Максом.

Таким образом, наша банда разделилась пополам – четверо на четверо. Но даже при явном перевесе, скажем, семеро против одного, если бы единственным желающим довести дело до конца оказался Фил – уверен, его бульдожья неуступчивость всё равно взяла бы верх. Фил хотел грабануть эти банки, он делал всё, чтобы этого достичь, и будь он проклят, если отступит.

Надо сказать, иногда я от нечего делать размышлял: не устроить ли Филу Гриффину тот самый несчастный случай, что он когда-то приберегал для меня? Но я по природе своей не склонен к насилию – тем более по отношению к такому устрашающему человеку, как Фил Гриффин – поэтому ничего не предпринимал.

И вот наступило двадцать пятое февраля. Всё было в порядке – я подготовился. Этим же днём, чуть раньше, я побывал в «Западном национальном» и оставил там два своих маленьких сюрприза в мусорных корзинах.

Да, снова бомбы, но на этот раз не бомбы-вонючки.

Дымовые.

Когда в пять минут шестого струйки, волны, потоки густого чёрного дыма стали сочиться из каждой щели этого псевдогреческого храма, когда позолоченная входная дверь высотой десять футов распахнулась под натиском кашляющего и задыхающегося охранника, преследуемого клубами дыма, вырывающегося из банка, словно призрак одного из танков с базы Кваттатунк, когда снова раздался отдалённый, но приближающийся вой сирен – Фил не потерял самообладание.

Нет, не потерял.

Вместо этого он нарочито медленно поднялся на ноги. Он стоял у стола, глядя через окно закусочной на колышущуюся пелену дыма, скрывшую всю противоположную сторону улицы, и тихим, спокойным, но сумрачным голосом произнёс:

– Рано или поздно я возьму эти банки. Говорю это вам, говорю это им, говорю это перед лицом Бога и всех святых, говорю любому, кто имеет уши, чтобы услышать. Я не сдамся. Я буду приходить сюда дважды в месяц, каждый месяц, всю оставшуюся жизнь. И вы, мать вашу так, будете здесь, со мной, а эти грёбаные банки будут ждать нас. И однажды я выпотрошу эти два банка. Я сделаю это.

Выдав эту тираду, Фил покинул закусочную и отправился прямиком в тюрьму, где следующие три дня пролежал в постели. Но все мы знали – в понедельник, четырнадцатого марта, мы снова соберёмся в этой закусочной.

Помимо всё нарастающего страха перед Филом, я чувствовал, что запас моих уловок снова подходит к концу.

И в придачу обнаружился ещё один из тех чёртовых призывов о спасении из тюряги.

После появления в моей жизни Мариан и собственной квартиры, я предпочитал ночевать за пределами тюремных стен, днём прикрывая других членов группы, выходящих на ту сторону. Поэтому в тот день я обедал в столовой – именно во время обеда всё и произошло. Хорошо, что в этот момент я находился в тюрьме, потому что меня немедленно вызвали в кабинет начальника.

Когда Стоун привёл меня в кабинет, начальник тюрьмы Гадмор выглядел рассерженным не на шутку. Я не сразу понял, ярится он на меня или на большую пластиковую бутылку из-под шампуня, по стенкам которой на поверхность стола стекал борщ с говядиной. Я только что ел этот суп – мне наливали его из здоровенного котла, что использовали на раздаче в столовой.

Оказалось, начальник сердится на нас обоих. Глядя на меня в упор, он спросил:

– Знаешь, какой сегодня день, Кюнт?

Боже мой, несмотря на раздражение, он произнёс мою фамилию правильно.

Сегодня был понедельник, седьмое марта. После недолгого замешательства я так ему и ответил. Гадмор кивнул, и мне показалось, что сквозь его негодование проступила печаль – но я знал, что на самом деле он просто кипит от злости. Печаль была показная.

– Прошло ровно два месяца и два дня с тех пор, как я вернул тебе привилегии, – произнёс начальник.

Когда Стоун пришёл за мной, чтобы отвести в кабинет начальника тюрьмы, я волновался, но старался отогнать страх – ведь я не сделал ничего такого, о чём мог проведать Гадмор. Но мог сделать кто-то другой. По пути я старательно избегал мыслей о записках и надписях с призывом о помощи, но теперь понял – худшее случилось.

С чувством ледяной неотвратимости, я сказал:

– Ещё одно сообщение.

– Очень смешно, Кюнт, – отозвался Гадмор и указал на бутылку из-под шампуня. – Должен признать, в этой выходке есть своя комическая сторона.

– Не понимаю, о чём вы говорите, сэр, – сказал я.

– О бутылке, которую нашли плавающей в котле с борщом, – пояснил он. Затем протянул мне потрёпанный клочок бежевой бумаги. – С этим посланием внутри!

Всё то же старое сообщение, на этот раз нацарапанное карандашом на оторванном клочке бежевого бумажного пакета.

– Записка была в бутылке? – спросил я.

– Ради Бога, Кюнт, – сказал он. – Либо ты искусный лжец, либо в тюрьме завёлся твой подражатель. Хотел бы я понять: что, чёрт возьми, у тебя в голове?

– Я и сам бы этого хотел, – ответил я, имея в виду свою невиновность в проделке с бутылкой. Но почти сразу я вспомнил о том, что ещё обнаружит начальник в моей голове, если туда заглянет, и почувствовал, что у меня начинает подёргиваться щека.

Нет, нет! Если я начну моргать, дёргаться и чесаться – он ни за что мне не поверит! Чтобы отвлечься – не заботясь о том, что мои оправдания могут прозвучать слишком резко, ведь главное было вернуть самоконтроль – я уверенно заявил:

– Сэр, если бы вы могли заглянуть ко мне в голову, то убедились бы, что с декабря прошлого года, ещё до того, как вы лишили меня привилегий, я не устраивал ни единого розыгрыша.

Я произнёс это совершенно искренне, несмотря на то, что проделал с фургоном мастера по ремонту пишущих машинок, несмотря на дымовые бомбы в мусорных корзинах «Западного национального банка» и на телефонный звонок с угрозой взорвать «Доверительный федеральный траст». То не были розыгрыши. Они вводили людей в заблуждение, но не ради весёлой шутки. Нет, эти проделки были смертельно серьёзными.

– У меня только один вопрос, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы. – Если не ты выкидываешь эти проклятые шутки – то кто?

– Понятия не имею, сэр, – ответил я. – Сам хотел бы знать.

– Ты об этом не задумывался?

– Да, сэр, задумывался. Но у меня нет даже подозреваемых, о которых стоило бы упоминать. Я просто не могу представить: кому всё это могло понадобиться?

– Есть в тюрьме кто-нибудь, кто знает о твоей склонности к розыгрышам?

– Господи, нет! Среди заключённых – точно нет, сэр.

Гадмор мрачно улыбнулся.

– Хотелось бы мне поверить столь решительному протесту, – сказал он. – Но ты же понимаешь, Кюнт, что мало кто из заключённых мог бы провернуть эти маленькие шалости?

– Сэр?

– Тут нужен человек с привилегиями, – пояснил начальник. – Имеющий доступ к различным помещениям в тюрьме, куда не разрешается входить обычным заключённым. То есть, такой, как ты.

– Да, сэр, я понимаю.

Гадмор покачал головой.

– Вот видишь, опять всё сводится к тебе, – сказал он. – Я хочу тебе верить, хочу верить, что способен составить правильное мнение о ком-либо, но, чёрт побери, Кюнт, все стрелки указывают на тебя.

– Я понимаю, сэр, – снова ответил я. – И мне больше нечего сказать в своё оправдание, кроме того, что я этого не делал.

Начальник принялся загибать пальцы.