Только приехав в концертный зал, Илья смог наконец сконцентрировать внимание. И даже, похоже, убедил в этом Таню. Хотя бы немного.

Рахманинов вдруг стал чужим. Незнакомцем. Тем, кто говорит на чужом для Ильи языке. Тем, кто не понимает, что говорит ему Илья. Но самым страшным было не это. А какая-то совершенно дикая, необъяснимая усталость. Опустошенность. Вымотанность. Это чувство было знакомо Илье, это неизбежная плата, входной билет в его искусство.

Но чтобы так сильно – впервые. Когда темные точки перед глазами. Ноги едва держат, и каждый поклон – с приступом головокружения. И рук просто не поднять. Да, вот руки…

За кулисами он жадно пил воду, дышал, как выброшенная на берег рыба. И осознавал тот факт, что выйти на бис просто не сможет. Нечем играть. Внутри пустота. И рук не поднять, их как будто нет. В одном из упражнений для спины, что регулярно делал Илья, при разведении рук и раскрытии грудного отдела рекомендовалось представлять, что руки огромные, длинные, простираются до горизонта. Илье почему-то легко это представлялось. А сейчас представлять ничего не надо было. Рук не было. Вместо них была пустота – пугающая и почему-то горячая.

«Ты уже решил, что будешь играть на бис?»

Танин вопрос казался теперь пророческим. Да, кто-то очень хреновый Нострадамус. «Кампанеллу» сын скрипачки сейчас точно не сыграет. Да ничего не сыграет.

Мимо него, дежурно улыбаясь, прошел конферансье, направляясь на сцену. Программа бисов – а Илья с ужасом осознал, что их запланировано два, – была согласована заранее. Он протянул руку, которой нет, останавливая сотрудника Карнеги-холла.

Не сыграет Илья сейчас «Кампанеллу». Не сыграет. Ничего не сыграет. Как же стыдно.

Разве что…

– Второго биса не будет. И я заменяю «Кампанеллу» на другое произведение.

Конферансье кивнул. Спустя несколько секунд Илья услышал его голос, объявляющий:

– Ференц Лист. «Грезы любви».

В четыре руки. Пожалуйста.

Раньше такое положение женщины называли – быть в тягости. Воистину, велик и могуч русский язык, потому что точнее – не скажешь. Именно в тягости. Тяжелое все – живот, казавшийся просто огромным, ноги, которыми временами Майя едва переступала. И голова была тяжелая. Думалось в последнее время с трудом, и в основном на бытовые темы.

Скорее бы уже, скорее.

Майя осознавала, что после рождения ребенка начнутся другие сложности, но рассчитывала, что хотя бы телу после родов станет легче. Хотя ни о каких родах речи, конечно, не шло. Учитывая ее возраст, Майе было назначено кесарево сечение. Майе за всю жизнь не сделали ни одной операции, даже зубы не удаляли. Как все пройдет?

Грядущая операция ее серьезно беспокоила. Но, впрочем, волноваться Майя уже порядком устала. Как-нибудь. С Божьей, как говорят, помощью. И высокопрофессиональной медицинской. И мужа своими волнениями пугать нельзя, он и так весь на нерве. Поэтому сегодня они волноваться не будут, они будут смотреть выступление сына – старшего сына! – в Карнеги-холле, несмотря на глубокую ночь. Между Москвой и Нью-Йорком – восемь часов разницы во времени. Но пропустить прямую трансляцию они никак не могли. Майя выудила из тарелки последний, невозможно скользкий ломтик хурмы, отправила его в рот и облизала пальцы.

Единственный человек, который мог бы попенять сорокашестилетней преподавательнице консерватории на такое пренебрежение хорошими манерами, был занят настраиванием телевизора. Прямая трансляция должна вот-вот начаться.

На экране показался концертный зал, сцена, одинокий рояль на ней.

– Готово, – прокомментировал Илья очевидное, вставая. Не без усилия. Двое молодых родителей! Что отец будущий, что мать на ноги встают не без труда. Ладно. Минутка черного юмора завершена. Майя убрала тарелку на стеклянный столик и приглашающим жестом похлопала по дивану. У нее были захватнические планы на мужа – она уже решила, как устроит на нем ногу. А то и обе. Все меняется со временем. С возрастом. Но в его объятиях по-прежнему отступают все тревоги.

Илья сел рядом, протянул Майе очки. Ее очки. Конечно, она про них забыла, а он – нет. Илья никогда ничего не забывает. Устроив очки на носу, ногу на бедре мужа, а голову на его плече, Майя приготовилась наслаждаться Рахманиновым.

К концу концерта она сидела на диване ровно, выпрямив спину, поджав под себя ноги по-турецки и накручивая на пальцы край домашней футболки. Насладиться Рахманиновым не получилось.

Не было Рахманинова.

Нет, исполнение было технически безупречным. Но абсолютно пустым. Майя напряженно всматривалась в вышедшего на бис сына, не замечая, как хмурится лоб.

Зазвучал Лист. Эталонный. Безупречный. Не тот.

– Он планировал играть на бис «Кампанеллу», – Майя сняла с носа очки и принялась грызть дужки.

За эту привычку преподавательнице консерватории периодически доставалось – от мужа. Но не сегодня.

– Он тебе об этом говорил? – Рука Ильи легла ей на поясницу и принялась аккуратно массировать.

– Да, – Майя смотрела в пустой темный экран. – И он очень бледный. Похоже, Юня таки схватил простуду.

Других объяснений увиденному не было. Или они с Таней поссорились? Хотя рановато им ссориться. Впрочем, для этого никогда не бывает подходящего времени. Размолвки случаются у всех. Или все же заболел? Не мог ее сын без веской причины играть так. Никак.

– Это так важно, что он сменил «Кампанеллу»? – после паузы негромко спросил муж.

Да как тебе ответить, родной? Я не знаю.

– Нет, не важно, – вслух ответила Майя. – «Грезы любви» – прекрасный вариант. Помнишь, он играл их вместе с бабушкой Тани на свадьбе?

– Конечно, – Илья слегка улыбнулся и встал на ноги. – Уже поздно… или рано… в общем, пора спать.

– Надо будет завтра на свежую голову написать Тане, – Майя вложила свою руку в протянутую ладонь.

Услышанное сегодня не отпускало. Но совершенно не в том смысле, какого можно было ожидать.

– Напишешь, – Илья помог Майе встать и придержал за спину, когда она охнула, поднявшись. Ноги ужасно затекли.

В постели Майя долго не могла уснуть, несколько раз тяжело поворачивалась с боку на бок. Что же там у Илюши случилось? Размолвка с Таней? Недомогание? Может быть, мальчик просто устал? У него такой плотный график. Впрочем, раньше он справлялся с этой нагрузкой без труда. Но…

Ах, если бы голова не была такой тяжелой! Ох, скорее бы завтра.

Когда она в очередной раз не без труда перевернула себя и свой живот-дирижабль, Илья придвинулся к ней и крепко поцеловал в свое любимое место – в макушку. Это оказало действие как самое хорошее снотворное, и Майя наконец заснула.

На концерте все было так и вместе с тем – не так. Таня не являлась высококлассным специалистом в музыке, но на сцене играл ее муж. И слушала Таня сердцем. А сердце стучало: «что-то-случилось-что-то-сломалось».

Но что? Что случилось? Что сломалось?

И почему не «Кампанелла»? «Грезы любви» были прекрасны, без сомнения. Только вот такой педант, как Илья, не станет с ходу менять программу без причины.

После концерта Таня сдерживала шаг, чтобы не бежать за кулисы, заставляла себя идти и улыбаться сотрудникам, которые величали ее «миссис Королёф».

А Илья там, в гримерной, был очень подавлен, глотнул воды, оттер лоб, когда же увидел Таню – шагнул навстречу – обнял.

Что-то случилось. Что-то сломалось.

Таня не стала спрашивать – что именно. Только прижала его к себе, подавляя желание погладить по голове и сказать: «Все хорошо, все закончилось, все позади».

Так говорят ребенку после уколов.

– Как твое горло? – вопрос прозвучал тихо и чуть напряженно.

– Мое прекрасно, – ответила она и поцеловала Илью в щеку. – В отель?

– Да.

– Поехали, – и поцеловала его еще раз, в губы.