— Но я обычный путешественник!

— Ну, разумеется. Просто немножечко состоявший во время последней войны при штабе лорда Раглана, а до этого неоднократно бывавший в русских владениях на Кавказе, подстрекавший черкесов к военным действиям против законной власти, а также организовавший убийство лояльно относящегося к русским князя Джеджокова…

— У вас нет доказательств!

— Что вы грабитель и мошенник Ян Берзинс? Да сколько угодно!

— Но это подло…

— Убивать людей за то, что не желают гибели своему народу, вот это — подло!

— Да с чего вы взяли, что я служил при штабе Раглана?

— Дежурный! — громко позвал Беклемишев.

— Слушаю, господин подполковник! — заглянул в допросную рослый вислоусый прапорщик.

— Приведи сюда еще парочку арестантов, а потом покличь нашего морячка. Устроим опознание…

Вскоре Прохор Кутейников уверенно ткнул пальцем в лицо мрачного как туча Мэррина.

— Он это, ваше высокоблагородие! Видел я его в английском лагере, и потом с татарами…

— Уверен?

— Перед иконами поклянусь!

— Вот и славно. Можешь идти.

— Да, я британский офицер, — холодно процедил даже внешне преобразившийся арестант, когда они с жандармом снова остались одни. — Но если вы думаете, что я изменю присяге, то вы просто сумасшедший! В отличие от русских жандармов у англичан есть честь! — последние слова он буквально выплюнул в лицо своему мучителю, но…

— Ты, Мэррин, никак не более, чем шпион и убийца, — пожал плечами сбросивший с себя напускную вежливость Беклемишев. — На мой взгляд, у последней проститутки в Лондонских доках чести больше, чем у такого негодяя как ты! Поэтому можешь передо мной не пыжиться. Не хочешь говорить? Да и черт с тобой! Я никуда не тороплюсь. Побудешь Берзинсом, помахаешь кайлом на каторге, глядишь и образумишься. А будешь артачиться и кричать всем встречным, что ты англичанин — тебя просто высекут.

— Потому что Берзинс крестьянин?

— Вот-вот.

— А языки знаю, потому что служил камердинером у остзейского барона?

— Совершенно справедливо.

— Должен признать, вы хорошо поработали… Как вы меня раскрыли?

— Тут стоит поблагодарить вашего не в меру ретивого и недалекого консула Кетлберна. Обычно он ограничивается письменными протестами, а сейчас лично примчался. Будто хотел встретить любимого дядюшку, наследство которого единственный способ спастись от долговой ямы. Тут уж поневоле задумаешься…

— Боже, какой идиот! — простонал схватившийся за голову Мэррин.

— Согласен, — кивнул Беклемишев, может быть впервые сочувственно посмотрев на своего подследственного. — Хотите курить?

Тем временем маленькая русская эскадра уверенно двигалась в сторону турецких берегов. Впереди разрезая волны острым форштевнем, шел изящный винтовой корвет «Пластун», служивший когда-то в британском флоте под именем «Васп». За ним попыхивая дымом двигалась громада «Цесаревича», а замыкал их колонну колесный пароход «Тамань», взятый в поход в качестве угольщика.

Планировавшийся изначально заход в Трапезунд, а затем и Зонгулдак, с целью ознакомления с ситуацией и ходом изыскательских работ отправленной туда геологической партии, пришлось отложить. Слишком уж много времени заняла дорога и прочие возникшие во время моего путешествия дела. Между тем до объявленной заранее свадьбы Макса осталось не так уж много времени. Только-только добраться до Венеции и то, если не случится непогоды или еще какого-нибудь форс-мажора.

Поэтому наш маленький отряд, попыхивая дымком из труб, двинулся прямиком к Босфору. Погода к счастью нам благоприятствовала. В спину нас подгонял крепкий Ост, позволивший всем кроме моего флагмана потушить котлы и идти под парусами в крутой бакштаг. Увы, «Цесаревич» с его двухвальной установкой сделать такой финт не мог. Поскольку еще на испытаниях выяснилось, что неподъемные винты не дают броненосцу управляться под одними парусами.

— Страдаете, господа? — усмехнулся я, глядя на хмурые физиономии офицеров. — Что поделаешь, плата за технический прогресс!

Ответом мне было насупленное молчание марсофлотов. Впрочем, неугомонный Ергомышев вскоре нашел выход из положения и все-таки приказал поднять паруса, одновременно немного уменьшив число оборотов. Прокручивавшиеся винты уже не создавали сопротивления, поэтому «Цесаревич» понемногу начал увеличивать скорость и потихоньку разогнался сначала до 10, а потом и до 12 узлов по лагу. И если для «Пластуна» это не составляло проблемы, «Тамань» все же вскоре начала отставать.

— Браво, Лев Андреевич, — сдержанно похвалил я командира корабля. — Но ход все-таки сбавь.

— Слушаюсь, — подкрутив усы, отозвался капитан первого ранга и приказал взять рифы.

Несмотря на то, что наш посланник при Османском дворе Аполлинарий Петрович Бутенев своевременно известил Диван о моем предстоящем визите, появление русской эскадры во главе с новейшим броненосцем вызвало у турок состояние, близкое к панике. По Константинополю поползли дикие слухи, будто русская эскадра послана взять в плен султана Абдул-Азиза вместе с его гаремом и совершенно уничтожить Османское владычество.

Услышав об этом, состоятельные жители вне зависимости от национальности и конфессии спешили покинуть город, прихватив с собой семьи и самое ценное имущество. В оставленные без присмотра дома нередко наведывались местные любители поживиться чужим добром, но, впрочем, об этом стало известно гораздо позже. А пока нам навстречу вышел маленький пароходик под флагом посланника.

— Рад видеть вас в добром здравии, Аполлинарий Петрович, — поприветствовал я дипломата. — Надеюсь, у вас все хорошо?

— Благодарю, ваше императорское высочество, — с достоинством поклонился тот. — Что же касается дел, то сегодня у меня не самая приятная миссия. За что прошу великодушно меня извинить.

— И что же случилось?

— Великий визирь Фуад-паша по поручению его султанского величества нижайше просит вас не сходить на берег и не посещать Османские земли! Я, со своей стороны, присоединяюсь к просьбе властей.

— Да я, в общем, и не собирался. А в чем дело?

— Неспокойно в Турции, — признался посол. — Поражение в войне и Копенгагенский мирный договор не самым лучшим образом сказались на авторитете верховной власти. Распущенные с окончанием войны солдаты частенько не расходятся по домам, а сбившись в банды, промышляют грабежами. То же касается и переселенцев из Крыма. В первую очередь, конечно, страдают христианские подданные султана, хотя, говоря по правде, бандитам все равно кого грабить.

— Печально. Представляю, что тут будет твориться, когда хлынет поток эмигрантов с Кавказа.

— Вы полагаете, это будет достаточно скоро? — внимательно посмотрел на меня Бутеев.

— Уверен, Аполлинарий Петрович. Барятинский получил подкрепление и беспрецедентные полномочия. В ближайшие несколько лет этот нарыв так или иначе будет вырезан.

— Но покинут ли тамошние жители свои земли?

— Ну кто-то, конечно, останется, но весьма значительное количество не пожелает переменить свой образ жизни и оставить разбойный промысел. Поэтому, да. Очень многие предпочтут перебраться под крыло правителя правоверных.

— Все что Господь ни делает, все к лучшему, — пожал плечами посол. — Если я правильно понял, ваше императорское высочество направляется теперь в Италию?

— В Венецию, если точнее. Кстати, ты ведь был послом в Ватикане?

— Точно так-с.

— И что можешь сказать о состоянии тамошних дел?

— За всю Италию не скажу, ибо Папская область и Тоскана это лишь небольшие части этой древней страны. Но вообще, общество бурлит. Итальянцы страстно желают объединения, но никак не могут решить, под чьим началом оно должно осуществиться. Одни выступают за Савойцев, другие за Папу. Третьим подавай Гарибальди.

— А как насчет Неаполитанских Бурбонов?

— Вот их не любит никто, — улыбнулся дипломат. — Потому я бы вам не советовал тратить на его величество Фердинанда Второго свое время.