Ну что ж, значит, надо использовать эти пару лет на всю катушку, заставив наших «заклятых друзей» скрипеть зубами и ввязаться в военно-морскую гонку вооружений. Но пока они будут соревноваться в количестве батарейных броненосцев, мы доведем до ума башни и казнозарядные крупнокалиберные орудия, чем спровоцируем новый этап эскалации. Как говорится, Бог вам в помощь, попутного ветра в спину и пароход навстречу!

Но это, что называется, планы. А сейчас у меня под рукой просто великолепный боевой корабль. Мощный, мореходный, маневренный! И пусть околофлотские остряки за глаза называют его «утюгом», я влюбился в этот не слишком красивый на фоне его парусных сотоварищей броненосец буквально с первого взгляда…

— Это «Альма»? — поинтересовался я у вахтенного, заметив приближающийся к нам паровой корвет, за которым следовал парусник.

— Так точно, бывший «Нигер» — 400 сил, 14 орудий. Из недавних трофеев, с рейда возвращается, ваше императорское высочество, — пояснил лейтенант, после чего добавил с легкой завистью в голосе. — Не иначе опять контрабандиста поймал!

— И что же, он каждый трофей лично конвоирует? — удивился я.

— Никак нет. Видимо пришел запасы пополнить, а вообще это у него с начала навигации третий приз.

На Кавказе все больше пахло порохом. Собственно говоря, мира там никогда не было, но после назначения Барятинского заполыхало с новой силой. Турки с англичанами как могли, старались помочь воинственным горцам, отправляя им при каждой возможности оружие и боеприпасы.

Правда, сейчас это стало довольно затруднительно. Получивший благодаря трофеям больше двадцати колесных и винтовых боевых кораблей Черноморский флот установил жесткую блокаду. Все пойманные с контрабандой суда мгновенно конфискуются со всем грузом. Капитаны и команды в лучшем случае отправляются в арестантские роты, в худшем, то есть при попытке вооруженного сопротивления, а также нахождения среди грузов оружия или, упаси Боже, рабов, на виселицы.

Подобные действия поначалу вызывали дипломатические скандалы, но как бы ни протестовали чужеземные правительства и наш собственный МИД, генерал-адмирал всегда на стороне своих офицеров. И даже когда Горчаков попытался давить, угрожая отставкой, я встал напротив него и пообещал сделать то же самое.

— Если поток оружия на Кавказ не прекратится, эта проклятая война никогда не кончится, — неоднократно заявлял я в Госсовете. — И когда раздаются голоса в защиту свободы торговли, но товаром являются рабы и оружие, у меня возникает только один вопрос. Что это, глупость или измена⁈

В итоге обескураженный полученным отпором канцлер был вынужден уступить. Посол Британии, правда, продолжал протестовать и даже угрожал ответными мерами против нашего судоходства, но дальше криков в парламенте и обмена гневными нотами дело так и не пошло.

— Призовой суд проходит в Севастополе?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Было бы любопытно поприсутствовать.

— Никак невозможно-с, — смутился мичман. — Карантин!

— Досадно…

— Что ж вы, юноша, — добродушно усмехнулся командир броненосца капитан первого ранга Ергомышев 1-й, — вводите начальство в заблуждение? Карантин у нас большой и отнюдь не пустует. Этих, конечно, судить станут не ранее чем через сорок дней. Но вот их, если можно так выразиться, коллеги свой срок в изоляции уже отбыли и, насколько я знаю, от моровых болезней не умерли.

— Чудно, — кивнул я. — Лев Андреевич, готовьте броненосец к походу, а я тем временем наведаюсь в гости к служителям нашей Фемиды.

К сожалению, судебная реформа в России еще не только не началась, но по большому счету даже не обсуждается. Поэтому, как ни прискорбно это признавать, суды наши «славятся» лишь бездушной волокитой, коррупцией и необоснованной суровостью к слабым. И хотя мой августейший брат, будучи достаточно мягким человеком, не слишком охотно утверждает суровые приговоры, в целом наша судебная и пенитенциарная системы ужасны и требуют скорейшего вмешательства.

Но тут у нас, что называется, случай особый. В качестве подсудимых подданные чужих государств, к которым многие чиновники, в том числе и судейские, испытывают необыкновенный пиетет. Во всяком случае, ко мне неоднократно попадали сигналы о некоторых странностях…

Известие о том, что великий князь Константин соблаговолил обратить свое августейшее внимание на работу Севастопольского призового суда и лично присутствовать на заседании, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Не ожидавшие такого удара судьбы служители, по меткому выражению Воробьева — «забегали как беременные тараканы». Здания суда, гауптвахты и вся прилежащая территория были приведены в порядок, которого там не видели с момента окончания строительства. Все, что можно было, вычистили, вымыли или на худой конец задрапировали.

Председатель суда — статский советник Аполлон Матвеевич Суходольский — оказался моложавым мужчиной с модной прической в прекрасно сшитом форменном полукафтане с орденом Святого Станислава в петлице. Обвинение представлял капитан второго ранга Виктор Иванович Буткевич, защиту — презус Севастопольской призовой комиссии полковник Иван Андреевич Корольков. Судя по всему, высокие чины были привлечены к делу как раз после сообщения о моем желании принять участие в процессе.

— Позволите начинать? — неожиданно тонким голосом осведомился у меня председатель.

— Конечно, — кивнул я. — И вообще, господа, не обращайте на меня никакого внимания. В мои планы не входит вмешиваться в вашу работу.

Рассматривалось дело по правомерности захвата шхуны «Сапфо», порт приписки Пирей, произведенном вблизи кавказских берегов. Преследование продолжалось несколько часов, едва заметив наш корвет, судно совершило разворот и устремилось на всех парусах в открытое море. На сигналы и предупредительные выстрелы нарушитель не отвечал, но в итоге русским морякам удалось его нагнать и высадить на борт десантную партию.

Несмотря на греческий флаг, единственным эллином на борту данного судна оказался его номинальный хозяин ­­– невысокий смуглый мужчина с бегающими глазками по имени Никос Ставракис. Остальная команда представляла собой сброд из турок, арабов и Бог знает кого еще. Имелся среди этой пестрой публики и англичанин, утверждавший, что он всего лишь пассажир.

Само по себе дело никаких затруднений не представляло. При осмотре шхуны, помимо весьма дефицитных среди черкесов тканей и соли, нашлось две сотни дульнозарядных винтовок Энфилда со всеми принадлежностями. Однако стоило перейти к допросу, как начался цирк. Пугливо оглядывавшийся на своих сообщников Ставракис заявил, что ружья эти находятся на борту исключительно для самообороны, а задержанная нашими моряками шхуна направлялась в Самсун.

— Куда? — изумился государственный обвинитель.

— В Самсун, господин офицер.

— Какой же, позвольте спросить, черт принес вас к берегам Кавказа?

— Не могу сказать точно, — горестно вздохнул грек. — Сам я не слишком разбираюсь в навигации, но мой шкипер Гасан-бей уверял меня, что мы скоро достигнем порта.

Гасан-бей — заросший бородой до самых глаз араб с лицом отпетого головореза подтвердил его слова энергичным кивком и пробормотал что-то вроде, — Все в воле Аллаха!

— Сколько у вас матросов? — вкрадчиво поинтересовался Буткевич.

— Двадцать восемь человек, господин офицер. А также шкипер и пассажир.

— Соответственно, всего вместе с вами тридцать один человек?

— Совершенно верно.

— Но для самообороны у вас две сотни штуцеров?

— Это очень неспокойные воды, — развел руками грек.

Со стороны этот балаган выглядел даже забавно, но меня немного напрягала позиция судьи, ни разу не одернувшего Ставракиса. Иногда даже казалось, что еще чуть-чуть, и контрабандисты смогут избежать наказания. И только мое присутствие удерживало Аполлона Матвеевича от вынесения оправдательного вердикта.

— Этот грек действительно христианин? — тихонько спросил я у оказавшегося рядом защитника.