– А деньги зачем? – кивнул я на сотку.

– Для легальности. Для конфиденциальности. Принимая плату, ты нам гарантируешь и то и другое, этого требует твой лицензионный договор со штатом Нью-Йорк.

– Что, если я отклоню ваше предложение?

Секунду-другую мне казалось, что оба посетителя улыбнутся, но они справились с соблазном. Только в глазах промелькнуло что-то вроде облегчения.

Не очень-то им нужно мое согласие. Интересные дела.

Так что я взял деньги, заполнил квитанцию и отдал ее Хэнсону. Он тщательно прочитал, сложил, запихал в бумажник.

– Ну и что дальше? – спросил я.

Подавив раздражение, Хэнсон сел и сцепил пальцы на колене. Я отметил, что пальцы у него на диво гибкие для таких больших рук.

– Идея не в Департаменте родилась, – проворчал он.

– Да кто бы сомневался.

Несколько секунд он мялся, подбирая слова, наконец сказал:

– Хаммер, ты наверняка в курсе: есть в правительстве люди, у которых власти побольше, чем у шефов полиции или мэров.

Я кивнул. Он мог бы и не сотрясать воздух. Понятно, к чему клонит.

Наступила пауза. Взгляд Хэнсона многозначительно сместился на мой телефон, затем обежал комнату. Я не дожидался вопроса.

– Да, разговоры с клиентами могут записываться… но я не трогал кнопку. Вам не о чем беспокоиться.

Копы так не считали. Они помалкивали и переглядывались.

– Все-таки беспокоитесь. Ладно, можем выйти. Да хоть на улицу.

Хэнсон кивнул, ни на секунду не задержавшись в кресле:

– Так и сделаем.

Я приотстал от клиентов, сказав в приемной Вельде, что не знаю, сколько продлится мое отсутствие. Темные глаза уже не улыбались – ее встревожил мой уход в компании двух несомненных копов.

Мы воспользовались укромной лестницей, служившей уборщику для выноса мусора. На улице можно говорить без опаски: шум транспорта и болтовня пешеходов заглушат любой микрофон, ноги унесут от любопытных ушей. Хочешь приватности – ищи толпу погуще.

Мы шагали по тротуару. Весеннее утро выдалось холодным, но ясным.

Через полтора квартала Хэнсон заговорил:

– В Манхэттен прибыл сенатор Соединенных Штатов для участия в конференции ООН.

– Что ж, кто-то и дерьмо должен разгребать.

– И пока сенатор в городе, ты разыщешь одну штуковину.

– Как понимать? – нахмурился я. – Просто кража?

– Нет, не просто. В этой ситуации нет ничего простого. Но есть нюансы, которые делают твое участие… крайне целесообразным. – Видит бог, Хэнсону ужасно не хотелось этого говорить.

– А вы, полиция, уже подключились?

– Нет.

– Это почему же?

– Не твоя забота, Хаммер.

Не моя забота? Хм…

Мы остановились на углу, и пока светофор горел красным, я спросил:

– А что же ФБР, почему не ведет расследование? Сенатор США – не самая мелкая сошка. Что ему мешает подергать за ниточки?

– Это дело местное, в границах Нью-Йорка.

Да-да. И Департаменту полиции Нью-Йорка оно оказалось не по зубам.

Свет сменился, и мы двинулись через перекресток в густом потоке пешеходов.

Мне показалось странным, что Хэнсон воспользовался словом «разыщешь». Если это не кража, следует ли понимать так, что таинственная вещь потеряна? Или мне поручается что-то стянуть? Я демонстративно укоротил шаг и заинтересовался витринами магазинов.

– Не хочешь ли спросить, кто этот сенатор? – поинтересовался Хэнсон.

– Ты же сказал про границы Нью-Йорка. А в этих границах только два сенатора.

– И не тянет узнать, кто именно из двух?

– Не тянет.

– Почему? – нахмурился Хэнсон.

– Потому что ты сам скажешь, когда будешь готов, или он со мной встретится.

Ни на лице полицейского, ни даже в голосе не отразилась досада. Только в выборе слов.

– И это называется частный сыщик? Хаммер, ты хоть один вопрос задашь?

Я резко остановился, повернулся к витрине спиной и поочередно оглядел спутников. Посмотришь на нас со стороны – компания друзей решает, где бы перекусить или опрокинуть по стопочке. Только опытный глаз мог заметить в наших позах и движениях желание скрыть выпуклость кобуры, а на лицах – мину, предназначенную исключительно для прохожих.

– Неудивительно, парни, что вы злитесь, – сказал я. – У нью-йоркского Департамента такой громадный опыт, а сенатор хочет, чтобы пропавшую вещичку вместо вас искал я. Забавно.

Хэнсон наконец кое-что выдал:

– Может, эта вещичка и невелика, но кипежу из-за нее… на самом верху…

– Наверху – это в офисе сенатора?

Хэнсон ничего на это не ответил, но молчание было красноречивым.

– А бывает выше?

И тут до меня дошло. Предположение казалось безумным, но я не удержался от вопроса:

– Неужели… президент?

Хэнсон трудно сглотнул и снова пожал плечами:

– Я этого не говорил… Но самая большая шишка у нас он, разве нет?

Будь эти двое не полицейскими, а федеральными агентами, я бы схлопотал обвинение в государственной измене или в подстрекательстве к бунту, а как минимум упрек в дурости. Но эти двое знали правильный ответ. По крайней мере, его знал Хэнсон. На всякий случай я его озвучил.

– В нынешние времена, – сказал я, – рулят банковские воротилы и лоббисты. Как бы ни высоко сидел политик, он всего лишь шахматная фигура, которую двигают деньги. Это всех касается, даже шишек в Овальном кабинете.

– Цинично на жизнь смотришь, Хаммер, – упрекнул меня напарник Хэнсона.

Из-за угла выкатился мальчишка на скейтборде. Когда он проехал мимо нас, я спросил:

– И что же за работу я должен проделать, чтобы оправдать такой мощный прессинг?

– Почем я знаю? – Хэнсон пожал плечами. – Наше дело маленькое. Мы пешки. Ладно, пошли.

– Куда?

– К сенатору.

Лакированные стенные панели, удобная мягкая мебель, восточный ковер – и вся эта роскошь, достойная уэстчестерского особняка, в президентском номере отеля «Сент-Мориц» на Сентрал-Парк-Саут.

Да и в кресле, которое с легкостью сошло бы за королевский трон, восседала не августейшая особа, а всего лишь человек, вот уже третий срок занимавший пост сенатора США. Хью Бойлан, дородный, бледный, выглядел здесь столь же неуместно, сколь и я. Плохо отглаженный бежевый костюм из крепа и небрежно завязанный галстук в красную и белую полоску отменно сочетались с истосковавшейся по стрижке шевелюрой. Густые черные брови – ни дать ни взять косые восклицательные знаки – мужественно контрастировали с пухлым чувственным ртом.

Этот джентльмен со взглядом лепрекона позаботился о том, чтобы нам с Хэнсоном принесли пива. И не в стаканах, а непременно в бутылках – тонкий жест своего в доску парня. Бутылки были поставлены не на подложки, а на низкий журнальный столик между нами, куда я уже бросил шляпу. Я устроился на диванчике с такими тугими выпуклостями, что им бы позавидовала дорогая девушка по вызову.

Сенатор наклонился вперед; его голубые глаза, полускрытые тяжелыми веками, были сплошь в красных прожилках. Он сделал приветственный жест толстопалой кистью – мягкой, но уж никак не холеной. Когда-то Бойлан работал грузчиком в порту. Очень давно.

– Странно, мистер Хаммер, что за столько лет нам так и не довелось познакомиться. – Голос у него был густой, как звук льющегося в стакан «Гиннесса». – Видно, это из-за разных политических взглядов.

– Я не интересуюсь политикой, сенатор.

Брови Граучо Маркса[60] скакнули к растрепанной челке.

– Вы ведь знаменитость, мистер Хаммер. Тот скандальный случай в России, когда вы в качестве телохранителя сопровождали моего коллегу из консервативного лагеря, сенатора Джаспера…

– Сэр, я просто делал свою работу.

– То есть не будете возражать, если работу вам предложит политический деятель… с либеральными убеждениями?

– При условии, что вы не будете пытаться обратить меня в свою веру.

– Что ж, это разумно, – хохотнул он и сплел пальцы, откинувшись в кресле. – Все же смею надеяться, что вы, являясь так же, как и я, гражданином великого государства, заметили мою борьбу за интересы нашего избирательного округа и стремление покончить с однопартийной политикой в его границах. Ставя превыше всего благо народа, я то и дело вынужден конфликтовать с собственной партией.