Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них пока есть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо пожал внуку руку.

– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.

Внук этого не почувствовал:

– Ты кино обещал!

– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.

Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.

Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.

– Сначала новости, – сказал Брежнев.

На экране появилась подборка международных новостей, напоминая о секретности угловой пометкой «Для служебного пользования».

С огромного аэродрома стартовала ракета. Невидимый диктор взволнованно произнес:

– Соединенные Штаты Америки произвели испытание новой баллистической ракеты. Как утверждает Пентагон, испытания прошли успешно и данная ракета способна долететь до территории СССР.

Практически перекрикивая толпу людей, шедших по залитой палящим солнцем улице, голос за кадром возвещал:

– В Израиле прошли массовые протесты против визита министра иностранных дел Австрии, бывшего нацистского генерала Курта Вальдхайма.

На плакатах, которые они несли, Андрей с удивлением обнаружил под голубыми звездами надписи с нецензурными ругательствами на русском языке.

– Канцлер Германии Вилли Брандт во время визита в Польскую Народную Республику возложил венки к памятнику жертвам Варшавского гетто, а потом неожиданно встал на колени, тем самым признав вину Германии в злодеяниях фашистов, – почти в религиозном экстазе проговорил диктор. – «Я ощутил, что просто склонить голову будет недостаточно», – в бессильной ярости цитирует признание «канцлера покаяния» The New York Times.

Леонид Ильич не отрываясь смотрел на стоящего на коленях высокого и худого Брандта. Вернее, Герберта Фрама, как его называли, стараясь уязвить, оппоненты, недовольные курсом на «восточную политику», предполагавшую сближение с ГДР и СССР.

В досье на первого канцлера, лидера Социал-демократической партии Германии, которое Андропов предоставил Брежневу, говорилось, что «Вилли Брандт» – псевдоним отчаянного журналиста, воспитывавшегося без отца и скитавшегося благодаря нерадивой мамаше по приемным семьям. Столь суровая закалка помогла ему избежать вступления в гитлерюгенд, писать репортажи о Гражданской войне в Испании, лишиться паспорта Третьего рейха, побывать в плену у соотечественников и ни разу не поднять руку, прославляя нелюдя.

«Вот это настоящий железный канцлер», – прошептал Брежнев.

Генсек очнулся от мыслей о Брандте, чье широкое лицо крупным планом застыло на экране, когда почувствовал, что внук настойчиво дергает его за рукав.

– Дед, давай смотреть кино… Дед! Ты обещал кино! – Голос внука слышался, как сквозь пелену.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брежнев двинулся к телефону и, не дожидаясь чеканного приветствия разучившегося спать помощника, коротко произнес:

– Алло. Найди мне Андропова.

Брежнев снова посмотрел на изображение Брандта.

– Деда!.. – обиженно напомнил о себе Андрей.

Леонид Ильич рассеянно подал знак адъютанту-киномеханику. По экрану заскользили титры, среди которых выделялось имя «Шон Коннери». – Бонд? – подпрыгнул в кресле Андрей. – Джеймс Бонд, деда?!

Голос за кадром горделиво и таинственно возвестил:

– «Шаровая молния»!

Мальчик зачарованно застыл, вмиг позабыв про мандарины. Домработница, пользуясь случаем, ловко убрала лишнюю посуду со стола.

Брежнев и приехавший пять минут назад Андропов шли по дорожке, петлявшей между кедровыми и горными соснами.

– Брандт – вот кто нам нужен! – Генсек наклонил пушистую ветвь, и та ответила водопадом снега.

Андропов с улыбкой кивнул, отряхивая рукав.

– С ним мне и нужен контакт! Личный контакт! – горячо говорил Брежнев. – Секретный! Настолько секретный, чтобы ни одна душа о нем не знала. Только он и я… Иначе ничего не дадут сделать. Ни американцы, ни наши. – Он брезгливо поморщился, представив Суслова и компанию. – Замурыжат.