В этом гаме, криках смазливого лоточника с сигаретами «Кэмел» и настойчивых гудках поездов никто не замечал погони за пожилым мужчиной, начавшейся, едва он вышел из такси. Умело лавируя в потоке людей, его неутомимо преследовали женщина в черной шубке и верзила, который ее привез. На перроне к ним присоединились долговязый и коренастый, за ними последовали местные полицейские.

Пожилой мужчина бежал по перрону к переходу на соседний поездной путь. Там, на платформе, стояла скамейка, на которой сидел и невозмутимо читал The New York Times его связной. Он как раз поднялся навстречу мужчине, но заметил слежку и сделал вид, что нагнулся за оброненной зажигалкой.

Пожилой мужчина с сумкой прекрасно знал, что за ним гонятся. Оценив ситуацию как безнадежную и отчаянную, он послал связному предостерегающий взгляд и бросился за угол, к неприметной нише, где стояла мусорная урна.

Здесь преследуемый раскрыл сумку, нащупал под шерстяным свитером папку, бросил ее в урну и вновь помчался по просматриваемой части перрона. Он не успел сделать и пары шагов, как путь ему преградил агент. Мужчина оглянулся в надежде найти выход, но увидел второго агента. В этот момент появилась женщина. Бежать было некуда. С мрачной решимостью мужчина закусил воротник, скрывающий капсулу с ядом.

Последнее, что он ощутил, были горечь цианида и впившиеся в язык осколки. Сознание угасло мгновенно. Пока преследователи, сжав кулаки, замерли, не в силах оторвать взгляд от забившейся в предсмертных конвульсиях жертвы, связной беспрепятственно подошел к урне, достал оттуда папку и скрылся в здании вокзала.

Преследователи беспомощно окружили мертвеца. Долговязый с кислой миной пощупал его пульс и покачал головой. Подоспели полицейские. Все трое одновременно достали жетоны ЦРУ, заставив стражей порядка отступить.

Тонкие руки Марты заскользили по пальто покойного. Коренастый распотрошил сумку. Долговязый вывернул карманы брюк.

– He hasn’t anything, and he wasn’t able to transmit anything[1], – с досадой произнесла женщина.

Агенты Мёрфи кивнули. На перроне распласталось мертвое тело советского агента. Его дорожная сумка оказалась заполнена обычными вещами. Они не успели, и женщина поняла это первой. Резко поднявшись, она с раздражением пнула багаж покойника.

По Фрунзенской набережной скользили бледные лучи скупого зимнего солнца. Высокие дома величественной сталинской застройки застыли вдоль укрытой снегом Москвы-реки. В их окнах, за тюлевыми занавесками, жены партийной элиты СССР, повязав фартуки, уже фаршировали щук и варили говяжьи языки к ужину. На противоположном берегу раскинулись парк имени Максима Горького и Нескучный сад.

Из здания вышел статный мужчина в брюках с лампасами и лакированных ботинках Он направился к черной «Волге», припаркованной неподалеку. Караул отдал честь. Мужчина едва заметно поднял правую руку: к запястью был пристегнут портфель. Водитель встрепенулся, увидев его у машины, и сел прямо, спешно заводя мотор. Мужчина заглянул в салон. На заднем сиденье дремал военный курьер.

– Солдат спит, служба идет, – пробурчал военный и, освободившись от портфеля, застегнул его на запястье курьера. Тот резко дернулся, собираясь отдать честь, но мужчина махнул рукой.

«Волга» двигалась вдоль Москвы-реки в сторону Воздвиженки. Снег валил так плотно, что улицы терялись из виду. Водитель вглядывался в мельтешение хлопьев за лобовым стеклом, борясь со сном и усталостью. Курьер молча смотрел в окно, наблюдая, как школьники топчутся в сугробах перед особняком Арсения Морозова – фантастическим замком с кружевными башенками и лепниной, словно сошедшим со страниц сказки.

Пухлый мальчик в ушанке хрустнул льдом и от страха прикусил язык. На дружный издевательский хохот пионеров обернулись прохожие.

Вячеслав Варданов вздрогнул. Громкий смех показался дурной приметой. Заходить в особняк, где располагалась редакция журнала «Культура и жизнь», расхотелось. Но было поздно: несколько мужчин в очках с толстой оправой и серых свитерах крупной вязки под распахнутыми дубленками курили на крыльце и уже заметили его. Каждый сотрудник редакции считал себя недооцененным Хемингуэем.

– Привет! – раздался за спиной чуть осипший от мороза голос Никиты.

– Здорово!

Они вошли в здание вдвоем.

Проходя мимо высокого окна, Варданов увидел свое отражение: все еще крепкое тело бывшего боксера и чуть скучающее выражение на лице. Оно оставалось неизменным даже в часы шумных застолий в компании Алексея Аджубея, где гуляли все журналисты «Комсомольской правды» и «Известий».

Варданов с Никитой поднимались по лестнице, привычно перекрикивая шум редакции. Никита поморщился, услышав откуда-то свою фамилию, и заговорил нарочито громко:

– Слава, у тебя нет какой-нибудь готовой статьи про балет?

– Где я и где балет? – Варданов смотрел вопросительно. Морщины на высоком лбу собрались в неровную гармошку.

– Шуйский из Большого театра вроде твой приятель? – уточнил Никита.

Варданов настороженно кивнул.

– Я для «Советской культуры» писал очерк про него, – продолжал Никита, – а он, гад, в Штатах остался. – Его лицо стало кислым. – Статью убрали, но нужно что-то вставить по теме. – Он развел руками. – А времени нет.

Голос Варданова засочился сарказмом:

– Твои статьи, Никита, тем и хороши… Замени фамилию, даты и названия. Ничего не изменится.

Он похлопал приятеля по плечу и, смахнув с ладони капли от растаявшего снега с воротника Никиты, пошел к своему кабинету. Обиженный Никита остался за спиной.

– Ты помнишь, что должен мне пятерку? – догнал неожиданно злой окрик.

– Сегодня у меня расчет за перевод и аванс за книгу. Так что минут через пятнадцать отдам, – невозмутимо откликнулся Варданов и свернул к белой двери с надписью «Бухгалтерия».

Никита недоверчиво постучал ботинком по ковровой дорожке. Главбух редакции носила фамилию Честная – худшая судьба для человека, работающего в окружении литераторов. Редакторы мысленно правили ее фамилию на Нечестная, писатели называли Наичестнейшая, критики и вовсе предпочитали эзопов язык. Варданов же часто просто заходил к ней поупражняться в остроумии.

Ольга Петровна, много лет прослужившая на Путиловском заводе и не понаслышке знакомая с фольклором простых работяг, негодующих по поводу «единодушной подписки на государственный заем», благосклонно принимала вардановский сарказм за воркование. Ему одному она наливала чай с коньяком и отвечала на тонкую иронию раблезианскими шутками, к которым иногда из любви к искусству прибавляла аванс.

Черная «Волга» уже миновала Красную площадь, объехав длинную очередь туристов, и бесшумно вкатилась в Спасские ворота. К машине твердым шагом подошли крепкие молодые люди в штатском – работники Кремля. Первый бесшумно открыл портфель, пристегнутый к руке курьера, и достал оттуда папку. Именно эта папка была передана советскому связному под носом агентов Мёрфи на Центральном вокзале Нью-Йорка. Как боевой офицер, он не впервые держал в руках вещь, стоившую человеку жизни, но никогда ещё вещь не была настолько ценной.

Стоявший рядом второй невольно потер запястье, вывихнутое в их последнюю встречу с Мартой. Он бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас ее лицо.

В кабинете главного редактора издательства «Иностранная литература» стоял треск печатной машинки. Полная, увенчанная седым перманентом машинистка в шерстяном платье, насупившись, ловила каждое слово начальника, ходившего из угла в угол с курительной трубкой в руке.

Его голос с узнаваемой интонацией Левитана, в такт которому качалась тонкая цепочка на очках машинистки, торжественно звучал в кабинете: «За время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых вьетнамских писателей… Нет. – Он досадливо потер лоб, ткнув себя трубкой в глаз. – Нет! Да. „Вьетнам, и „вьетнамский, два раза. Давай так: за время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых писателей маленькой, но гордой коммунистической страны.»