Машинистка согласно застучала клавишами и не обернулась, когда в кабинет, распахнув дверь, стремительно вошел сердитый Варданов.

– Здравствуй, Эдик!

Предчувствуя бурю и точно понимая ее причину, редактор в мольбе поднял глаза к потолку:

– Здравствуй, Слава!

Машинистка правильно истолковала его кивок. Она послушно встала, собрала листы и покинула кабинет.

– Мне в бухгалтерии сказали, что денег нет и не будет! – зарычал Варданов. – Якобы это твое распоряжение!

Мужчина коротко вздохнул и пригласил Варданова присесть. Разговор обещал быть непростым.

– Из Берлина звонил Ханке… Не мне! – Он показал пальцем наверх. – Жаловался, что ты переврал его роман.

Варданов положил ногу на ногу, сплел руки на груди и усмехнулся.

– Конечно, переврал. Во-первых, Ханке пишет плохо; во-вторых, он сам переврал факты. Я сделал из его графоманской рукописи, по крайней мере, произведение, отдаленно похожее на правду. Ну, Эдик, согласись, лучше ведь стало?!

Главред устало и нехотя кивнул.

– Это наше с тобой мнение, но Ханке – заслуженный литератор ГДР, коммунист, и мы должны переводить его слово в слово. – Его речь прервалась вздохом. – Слава, ты уже не в первый раз позволяешь себе подобные вольности, а ведь я предупреждал и просил делать все, как надо.

Он положил трубку у малахитового пресс-папье с бронзовой ручкой и, достав из стола напечатанный листок, вяло бросил его Варданову:

– А это заключение Главлита по твоей книге переводов.

Варданов брезгливо взял бумагу и бегло прочел.

– Мы с тобой договаривались: ты переводишь Ханке, Фогеля и… – Главный редактор наморщил лоб, попытавшись вспомнить.

– Кто там еще у них пишет. – Он поднял палец вверх: – Келлера!!! А я выбиваю для тебя заказ на перевод Винклера!

– Что значит «выбиваю»?! Винклер – второй Ремарк! – возмутился Варданов.

– Его роман – сорокового года! – Голос редактора стал сухим и жестким. – Ты понимаешь, что у власти был Гитлер?!

– Винклер – антифашист! – сжал кулаки Варданов.

– А живет в ФРГ! – Взгляд редактора становился колючим при каждом упоминании оплота послевоенного фашизма. – Короче, или ты переводишь этих… Как их там… Ну, ты понял… или. Другой работы для тебя нет!

Какое-то время оба мужчины молчали. Варданов кивнул, скомкал ответ Главлита, положил бумагу во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, главный редактор тяжело вздохнул и обернулся к портретам членов Политбюро КПСС, словно ища у них поддержки.

На столе в зале заседаний Кремля лежала та самая папка, которую только вчера достали из урны на вокзале в Нью-Йорке. За столом сидели секретари компартий, заведующие отделами, обласканные званиями герои СССР и министры.

Заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев обводил соседей цепким профессорским взглядом. Петр Ефимович Шелест, Первый секретарь Компартии Украины, некогда предавший благоволившего ему Хрущева, не внушал доверия. Первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, обаятельный, умевший слушать, сохранивший тонкий ум военного разведчика, напротив, казался человеком достойным, но при этом себе на уме, обходительным и хитрым.

Его соратник и формально самый могущественный из всех присутствующих, Председатель Совмина Алексей Николаевич Косыгин, был хмур. Человек, который никогда и никому не был «своим», кроме советского народа, и рассматривал власть только как инструмент служения и преодоления трудностей, презрительно оценивал нервозность Арвида Яновича Пельше, председателя Партийного контроля и бывшего Первого секретаря ЦК КП Латвии. Этот заядлый театрал поощрял в республике постановки опер «Саломея» и «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера.

Напротив Пономарева занял место Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Цепкий хозяйственник, он истово радел за целостность республики. Его стараниями аграрная мощь Казахской ССР росла из года в год.

От мыслей его отвлек кашель Андрея Антоновича Гречко. Маршал Советского Союза третий день переносил на ногах грипп. Сидевший рядом с ним Дмитрий Федорович Устинов желал соседу сибирского здоровья каждый раз, когда тот чихал в платок.

Остроты Устинова откровенно забавляли двух маршалов – главкома ракетных войск стратегического назначения Николая Ивановича Крылова и героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного. Шутку Буденного с пулеметом, выставленным в чердачном окне в день ареста, знали все присутствующие, а потому его побаивались. Не стала исключением и группировка Леонида Ильича Брежнева и его выдвиженцев – главы МИДа Андрея Андреевича Громыко и главы КГБ Юрия Владимировича Андропова.

Обмен взглядами прервала речь начальника ГРУ. Генерал Ивашутин постучал указкой по карте СССР, занимавшей целую стену, и кивнул на папку. – Из абсолютно надежного источника, – заговорил Петр Иванович, – нами получен совершенно секретный план Пентагона.

Сидящие за столом переглянулись. Голоса зашуршали одобрительно.

– Это план, – продолжал Ивашутин, – о размещении на территории ФРГ в обход международных соглашений ракет с ядерными боеголовками. Это сделает возможным нанесение ядерного удара по СССР с ядерных баз ФРГ…

В зале повисло тягостное молчание. Брежнев, который до этого момента читал лежавшие перед ним бумаги, поднял взгляд на Ивашутина. Лишь Суслов, очевидно, не услышал ничего неожиданного. Широкое лицо с мятыми щеками и высокими скулами не выражало ни удивления, ни ужаса. Понимающие кивки в такт словам Ивашутина отвлекали товарищей от мыслей, что Суслов вдумчиво считывает их реакцию.

– Подлетное время какое? – сориентировался первым Кунаев.

– Пятнадцать минут до Центрального командного пункта, Главного штаба и Управления главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения СССР, – мрачно ответил Ивашутин.

Сидевший рядом с Леонидом Ильичом Буденный что-то зло прошептал себе в усы. Стенографистка замерла в нерешительности. Суслов с видом хозяина положения милостиво кивнул ей, дозволяя сделать секундный перерыв. Все заметили, что он перехватил лидерство у своего соперника – Брежнева.

– Мы не успеем даже ответить, если что… – пробормотал Кунаев.

– Не успеем. Какие будут мнения, товарищи? – деловито прервал его Суслов.

– Предлагаю обратиться по дипломатическим каналам к руководству США за разъяснениями, – откликнулся Косыгин. – Сообщить, что мы знаем об их планах. Думаю, нелишним было бы подготовить ноту протеста по поводу агрессивных замыслов.

Буденный сердито перебил:

– Какую еще ноту?! Ноты пускай симфонический оркестр выражает! Да и клали они прибор на наши протесты.

Стенографистка вновь подняла голову и прекратила стучать по клавишам.

Суслов кивнул ей:

– Прошу вас, Семен Михайлович, подбирать выражения.

Буденный хмыкнул, давая понять, что от его выражений масштаб подобных событий не зависит.

Стенографистка продолжила печатать. Суслов посмотрел на переставшего кашлять Гречко:

– Что скажет товарищ маршал?

Гречко принялся шумно вставать со стула.

– Товарищи члены Политбюро, Леонид Ильич! Данный план американцев считаю опасным! Но! – Он предупредительно поднял палец. – Ударить они могут, если будут уверены, что мы не ждем от них удара… Могут, потому что американцы думают, что мы, Советский Союз, зажирели, что мы, товарищ Косыгин, уже не те, что победили фашистскую гидру. Они теперь думают, что нам бы только посытнее пожрать.

– Вы, Андрей Антонович, считаете, что советский народ, чтобы быть сильным, должен быть голодным? – с иронией в голосе заметил обидевшийся на такой выпад Косыгин.

– Советский народ лучше вас, товарищ Косыгин, знает, что ему лучше, – ответил не понимавший иронии и пасовавший перед словесными играми Гречко.

– Товарищи, давайте ближе к теме, – повысив голос, призвал к порядку Суслов.

– Андрей Андреевич… Как называется план? У американцев, – обратился к Громыко Брежнев.