Он вспомнил шум прибоя в морской раковине, которую они привезли этим летом из Коктебеля и положили у зеркала как обещание каждый август проводить у моря. Считаные недели назад эта раковина была символом их близости. Теперь держала платежки за газ, воду и свет.

Варданов поднял голову и увидел Веру. Она замерла на пороге комнаты в модном халате с китайским рисунком. Халат подчеркивал ее женственную фигуру и оттенял еще не расставшуюся с загаром кожу.

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.