– Наверное, отсыпается, – бросила она, пожав плечами, и потянулась за сумочкой, висевшей у двери. – Ты же знаешь Гэвина.

– Еще бы.

К сожалению, именно поэтому меня и не удивило утреннее сообщение сестры. Полагаться на Гэвина – все равно что на однослойную туалетную бумагу. Из-за его легкомысленности мы вечно влипали в какое-нибудь дерьмо, и со временем его нелепые отговорки перестали казаться такими смешными.

– Если он появится, дай знать. Я заканчиваю в пять, – сказала Кэролайн, взглянув на часы.

Обе стрелки стояли почти вертикально.

– Выдержишь с ней пять часов? Она… не в духе.

– Ей же десять.

Светильник с тремя лампочками над островком задребезжал, и музыка оборвалась.

– Просто ты единственный, кто нравится моей дочери. Наверняка она только что заметила твой пикап у дома, потому что до этого музыка не смолкала два часа, – сказала Кэролайн, перекинув сумочку через плечо. – А вот меня она, кажется, считает врагом общества номер один.

– Если согласишься записать ее в школу Мэдлин, это поможет.

Судя по плейлисту, они опять поругались из-за балета.

– А потом смотреть, как моя дочь превращается в избалованную фифу? – усмехнулась она, услышав легкие шаги на лестнице. – Ни за что! Мало того, что сестрички Руссо со своими постными минами и августовским конкурсом превращают этот город в цирк, – они еще и морочат голову нашим девочкам, которые потом лелеют надежду, что у них есть шанс обойти этих претенциозных соплячек и получить стипендию в этой дурацкой школе! Меня просто… – Она напряглась, как струна. – В общем, ни за что.

Ну началось.

– А вдруг у Джунипер получится? Не попробуешь – не узнаешь.

Я по обыкновению пропустил мимо ушей ее выпад в адрес самой известной семьи отдыхающих в нашем городке, но сердце сжалось. Я сунул руки в карманы джинсов. Теперь только одна сестра Руссо бывала в Хэйвен-Коуве каждый август – Энн. Ева и Алли – ни разу. Может, оно и к лучшему.

За спиной скрипнула ступенька, наверняка третья: в детстве она всегда выдавала и меня.

– Балерины и их конкурс делают Хэйвен-Коуву кассу. На это ты вроде не жалуешься, – заметил я.

Сердце защемило сильнее. Почему я по-прежнему так сильно скучаю по ней, ведь прошло десять лет? Я все еще тосковал по глазам цвета виски, по тому, как она морщила нос, когда смеялась, по ее улыбке – не безупречной и фальшивой, какой она одаривала других, а искренней, предназначавшейся только мне. А еще она умела слушать, очень редкий дар…

– Кассу делают их родители. И поддержи меня для разнообразия, – сказала Кэролайн, ткнула в меня пальцем и приподняла брови. – Вы с Гэвином во всем потакаете Джун, а мне хочется, чтобы хоть кто-то из вас был на моей стороне.

Ее плечи поникли. Она вздохнула. Свет упал на ее лицо, подчеркнув темно-фиолетовые круги под глазами.

– Мы, дяди, для этого и нужны. Хочешь поддержки – позвони маме с папой, – отрезал я, пожав плечами.

Не слишком ли мы с братом разбаловали племяшку с тех пор, как умер Шон, а Кэролайн осталась матерью-одиночкой? Слишком. Жалел ли я? Ни капли. Когда Шон был при смерти, я дал ему слово, что буду остужать пыл гипертревожной Кэролайн. Должно же в жизни Джун остаться хоть немного радости. Я выполню клятву, и точка.

– Что принес? – Сестра заметила пакеты с продуктами и склонила голову набок.

Я полез в один из пакетов и вытащил связку бананов.

– Тебе уже пора.

– Встретимся в пять, – пообещала Кэролайн. – И спасибо. Правда, Хадсон, без тебя я бы не справилась.

Могла бы справиться, но она настойчиво отказывалась от помощи, которую неоднократно предлагали мама с папой. Однако свое мнение на этот счет я держал при себе.

– Не волнуйся, все под контролем.

Я кивнул на дверь, и Кэролайн вышла, захлопнув ее за собой. Услышав, как машина зашуршала гравием на дорожке, я обернулся к двери в гостиную:

– Все, можешь выходить.

– Дядя Хадсон!

Джунипер вылетела из-за лестницы, вбежала в кухню и бросилась меня обнимать. Взметнулся вихрь длинных каштановых волос; меня обхватили нескладные руки и ноги.

– Привет, Джу-жу!

Я легко поймал ее и крепко обнял, но секунду спустя постарался изобразить серьезность и поставил племянницу на ноги.

– Опять с мамой поругались?

– Она ограничивает мою свободу самовыражения! – заявила Джун, откинув волосы с лица. – Что у тебя с подбородком?

Я осторожно дотронулся до места, на которое она указывала.

– Спасал одного мужика, и он заехал мне локтем.

Джунипер наморщила веснушчатый носик:

– Разве так можно?

– От страха многие творят необъяснимые вещи. Лучше скажи, кто пытает маму Бахом в субботу утром?

– Это был Стравинский.

Она приподняла брови и посмотрела на меня точно так же, как несколько минут назад смотрела ее мать. Хотя Джун удочерили, кое-что явно передалось ей от Кэролайн.

– Это из «Весны священной». Даже если мне нельзя ходить на занятия, смотреть-то балет можно, – заявила она, скрестив руки на груди. – Дурацкие запреты.

– Она мама и имеет право устанавливать запреты.

Хотя Джунипер была права. Смысла в запрете Кэролайн заниматься балетом было столько же, сколько в родительских наказаниях для нас с Гэвином в детстве: запрет выходить из дома скрашивало наличие пожарной лестницы за окном нашей комнаты. Однако родителем тут был не я, так что я сменил тему.

– Ты писала дяде Гэвину?

Джун присела на барный стул у кухонного острова.

– Нет. У меня же вроде как нет телефона. – Она сдержала улыбку и изобразила невинный взгляд.

– Можно подумать, Гэвин не в курсе!

Я отодвинул бананы и выгрузил из пакетов запрещенку. Учитывая, что Кэролайн постоянно пропадает в кафе, мы решили, что телефон Джунипер необходим. К тому же обычно племянницу подвозил Гэвин, даже если не хотел встречаться со мной или Кэролайн.

Карие глаза Джунипер загорелись.

– Печеньки! – Она прижала упаковку к груди. – Ты лучше всех!

– Угу.

Я потрепал ее по волосам и убрал оставшиеся снеки в шкафчик, спрятав их за миксером, которым Кэролайн никогда не пользовалась. Поставляя сахар племяннице, я оставался никудышным братом, зато становился офигенным дядей, и меня это устраивало.

Джунипер разорвала фольгу и отправила в рот половинку клубничного печенья.

– Дядя Хадсон?

– А?

Я бросил сложенные пакеты в стопку на холодильнике, прислонился к кухонному шкафу цвета медового дуба и приготовился обороняться.

– Ты мне поможешь, если я найду способ переубедить маму и разрешить мне заниматься балетом?

Джун отломила крохотный кусочек второго печенья. Она явно что-то задумала.

– Нет, – покачал головой я.

Она нахмурилась:

– Но если бы способ нашелся, ты бы мне помог? До начала учебного года меньше двух недель.

– Если это положит конец бесконечным спорам, я за. Если можно заставить маму передумать, я помогу.

Легко обещать, зная, что ничего не выйдет. Кэролайн скорее разрешит Джунипер набить татуировку, чем запишет ее в балетную школу.

– Поклянись на мизинчиках!

Она протянула мне руку, выставив мизинец. Мы переплели мизинцы, исполнив священный ритуал.

– Клянусь.

Она улыбнулась, и на ее левой щеке появилась ямочка. По спине пробежал холодок.

– Понимаешь… – Джун отправила в рот крохотный кусочек печенья и принялась жевать. – По-моему, она не балет ненавидит, а балерин.

– Логично, – кивнул я.

– Потому что всю жизнь обслуживает в кафе богатеньких туристов.

Она проглотила еще один глазированный кусочек.

– Вроде того.

Я повернулся к холодильнику и достал кувшин с апельсиновым соком.

– А ты не думала пойти на чечетку? Или джазовые танцы?

– Зато ты не ненавидишь балерин, – перебила она, проигнорировав мою попытку сменить тему.

Я налил нам по стакану сока и убрал кувшин.

– Все так.

Сердце пронзила боль. Наверняка можно было как-то избежать этого разговора. Я залпом выпил полстакана, будто сок мог смыть воспоминания, неотступно преследующие меня с возвращения в Хэйвен-Коув.