— Что же, разве про водопровод Писание-то, как сам-то ты думаешь?

— Думаю, что не про водопровод.

— Вот и я про то говорю…

Придя в свой дом, я уселся за чертежи.

Посмотрев наработки, которые уже были по паровому двигателю я понял, что эта система в инженерном плане проста и эффективна, но… масштабы были просто невероятно большими. Тот же основной паровой котёл предполагался не менее пяти-семи метров в диаметре, а две поршневые стойки — по три метра высотой каждая.

С другой стороны, цепная передача движения механизма от поршней и котла на колёсные валы была продумана очень здорово. Одно большое колесо предполагалось над поршнями, а от него шла цепная передача на второе колесо. Именно от второго колеса цепи опускались вниз на два маховика, с помощью которых подавался поток воздуха в печь.

По сути, машина была предназначена для подачи направленного и постоянного поддува воздуха в топку плавильных печей. Сама система плавки руды была довольно примитивной и потому одна выплавка могла идти по несколько дней. Поддув воздуха был необходим для сохранения постоянной высокой температуры в печах, иначе всю плавку приходилось начинать сначала.

В настоящее время для раздувания плавильных печей использовался человеческий физический труд. Приписные к заводу мужики трудились круглые сутки, так как кто-то должен был всё время раскачивать маховики поддува, подбрасывать древесный уголь и мешать рудную породу в плавильной чаше.

Теперь я окончательно понял разницу и общность между крепостными и приписными крестьянами. Если крепостные были закреплены за определённой местностью, с которой им было запрещено уходить куда бы то ни было, то приписные крестьяне были вроде бы вольны перемещаться по землям в пределах той территории, что приписана к горному заводу. Одновременно приписные были приписаны и к самому заводу, где ежегодно отрабатывали определённые им оброчные месяцы. Но, как говорится, были нюансы.

Паровая машина должна была избавить от тупого физического труда на одной из стадий горного производства — поддуве печей. Человеку, не знакомому с особенностями такой работы, может показаться, что качать маховик для поддержания в печи жара — дело трудоёмкое, но в общем-то не такое уж немыслимое. Только в реальности всё обстояло совершенно иначе.

Сами маховики были невероятных размеров и превосходили меха в какой-нибудь кузне раз в десять, а то и поболее. Это были такие лежащие на боку четырёхугольные конусы. На широкой стороне конуса прикреплялась большая палка-рычаг, толщиной примерно в человеческую руку (такой же толщины оглобля использовалась для размешивания рудного расплава). Сам конус имел способность складываться гармошкой и когда за рычаг осуществлялось качание, то из узкой стороны конуса шла струя воздуха. Эта воздушная струя и была целью всей процедуры, так как она направлялась с помощью системы труб в самое жерло печи, раздувая угли и поддерживая необходимую температуру.

Я порылся в памяти и выудил информацию из базового курса физики. Медь плавится при температуре примерно тысяча сто градусов по цельсию, олово — при примерно двести двухстах градусах (как напряжение в розетке), а свинец на сто градусов выше. Да ещё же серебро и золото — важные металлы здешнего производства! Здесь было ещё легче вспомнить, так как эти металлы использовались в микросхемах будущего, а их среднеплавкость известна любому советскому инженеру. Серебро плавится при почти тысяче градусов (а именно при девятьсот шестидесяти двух градусах цельсия), а золото на сто градусов выше.

Итак, весь механизм паровой машины в данной конфигурации предназначался лишь для одного — механического поддува в растоп плавильной печи.

Посмотрев на все чертежи и поразмыслив, я понял, что такой практический смысл довольно мал. Учитывая все необходимые затраты материалов, времени, человеческих усилий, на выходе мы получали всего лишь замену одного рабочего. Кроме того, если рабочим являлся приписной мужик, который таким образом отрабатывал свою оброчную повинность, то машина требовала ещё и топлива, и человека, который это топливо будет приносить, подкидывать и следить за ходом работы механизма.

Я отложил чертежи, так как понял, что при таком раскладе ни один местный начальник не согласиться мне помогать. Ведь бесплатная рабочая сила в виде приписных крестьян всегда будет решением проще и легче, а машина — это какая-то совершенно бессмысленная и невыгодная трата средств.

Я вспомнил, что вообще-то паровой двигатель был известен ещё в Древней Греции, но пароходы и паровозы не появились потому, что рабы гребли вёслами и носили лектики и паланкины с господами бесплатно, и рабов было достаточно.

Теперь я понял, что главная трудность вовсе не в поиске людей и материалов, а в том, что людей как раз было в избытке (с точки зрения горного начальства и владельцев предприятий), а вот тратить средства и усилия на производственные механизмы никому не казалось оправданным. Владельцев интересовал только доход, а начальство… Вот с начальником Канцелярии Фёдором Ларионовичем Бэром казалось можно найти намного больше точек соприкосновения. Он планирует улучшать городской ландшафт и сокращать опасность пожаров? Что же, именно здесь и надо применять возможности паровой машины.

«Главное, перестань называть эту машину огненной, как во всех этих старых чертежах! — думал я, откладывая старые чертёжные планы и доставая чернильницу. — Машина паровая. Па-ро-ва-я!.. Хорошо хоть, что я в школе ради шутки научился однажды делать старинные перья и писать ими… Кто же мог знать, что этот навык мне реально пригодится в жизни… Эх, спасибо тебе советская школа — лучшая школа в мире!»

С самого утра в доме Фёдора Ларионовича Бэра царила суета. Прислуга сновала от кухни к кладовой, Перкея Федотовна давала распоряжения и назойливо следила за приготовлением блюд. Лишь Агафья сидела в своей комнате и не желала участвовать во всей этой, как она изволила выразиться, «пустой толкотне».

К обеду ожидали полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского. Однако суета не означала особого чина и статуса гостя. Весь ажиотаж был связан лишь с одним — намерением Фёдора Ларионовича наконец найти выгодную и перспективную партию для своей племянницы Агафьи. Полковник Жаботинский вполне подходил по всем параметрам (по крайней мере, так казалось самому Бэру). Фёдор Ларионович хотел не только удачно пристроить племянницу, но и наконец дать её наследству порядочного и надёжного хозяина.

Пётр Никифорович Жаботинский к тому же был вполне недурён собой — статный высокий офицер с густыми чёрными волосами и по военному строгим, но вполне аристократичным лицом. В пьянстве или разгульной жизни он замечен не был, да и к азартным играм относился довольно холодно. По всему выходило, что такой человек не только не промотает состояние, но и приумножит его, да и детки у Агафьи Михайловны и Петра Никифоровича должны были родиться вполне здоровые и крепкие.

В общем, обед предполагал оказаться судьбоносным для Агафьи, хотя она о том, конечно, пока не подозревала. Но именно по причине готовящейся судьбоносной встречи стол собирали самый приятный по всем кулинарным параметрам.

К обеду сегодня подавались щи на крепком мясном бульоне. Закусками числились куриные рулеты, набитые кручёными белыми грибами и телятиной, пироги со свиными потрошками и картошкой, солёная сёмга, ветчина и, конечно же, упругие груздочки, посыпанные красным лучком и политые душистым маслом подсолнечника. Из горячих блюд подавали фаршированного поросёнка с мочёными яблоками, а к нему свежеквашеную хрустящую капусту, огурчики бочковые и всевозможные маринады.

Из напитков для мужчин приготовили несколько видов настоек, из которых Фёдор Ларионович должен был выбрать подходящую на его взгляд к случаю. Дамам полагалась вишнёвая наливочка. На десерт готовился кофий с шоколадом и конфетами. Перкея Федотовна отругала кухарок за неумение готовить пирожные, а про себя решила, что необходимо сообщить Фёдору Ларионовичу о таком возмутительном пердюмонокле, да предложить выписать приличного повара.