После завтрака Анемподист Антонович скупо благодарил и кивал дьячку, на что тот должен был любезно поблагодарить соборного протопопа за его неустанное радение о приходе и сказать что-то вроде: «Это вам, ваша милость, наше глубочайшее и смиреннейшее благодарение за заботу о нас, рабах неразумных и ничтожных…»

После этого ритуала завтрак считался оконченным и в трапезную заходили прицерковные служки, в основном местные бабы и старухи, которые должны были кланяться, подходить под благословение и целовать настоятелю руки.

Сегодня завтрак прошёл привычным ритуалом, а пока служки благословлялись у посытевшего и довольного Анемподиста, в соседней с трапезной кладовой загремела посуда и послышался шум скандала.

— Ах ты нерадивый аспид! Зачем здесь разложили вот это вот всё! — раздался возмущённый голос матушки Серафимы.

— Так мы это же, приготовили здеся, по благословению… — забубнил в ответ служка.

— Что это ты удумал, перечить мне что ли решил⁈

Шум приближался в трапезную, и протопоп вопросительно посмотрел на сжавшегося дьячка:

— Это чего там происходит, а?

— Так там матушка Серафима, она проверку проводит делам кухонным, — пролепетал дьячок.

— А, ну это тогда хорошо. Вам её слушаться надо и благодарить. Она опыт большой имеет, не чета вашему мелкому житью-бытью прохиндейскому, — Анемподист Антонович сыто икнул. — Дай-ка мне водицы, не видишь что ли, икота найти может!

Дьячок засуетился. Быстро налил из тоненького серебряного кувшина-кумганчика воды и подал протопопу. Тот отпил, осанисто крякнул и поставил кружечку на услужливо протянутый дьячком подносик.

— Ты это, давай уже, собирай на стол. Матушка пущай с детками моими потрапезничает и отдыхает, а то с утра здесь на вас столько усилий своими указаниями неустанными растратила. Поблагодари её за заботу, да чтоб без вольностей, со всем уважением, а то взялись здесь, понимаешь, самовольничать, — Анемподист Антонович погрозил пальцем и грузно вышел на церковный двор.

Во дворе блестел чистейший крещенский снег. Анемподист зажмурился и вдохнул эту благодать:

— Хорошо-то как, Господи, широко прямо и свежо, — он посмотрел на семенящую немного сбоку группу старушек. — Вы это самое, снежок-то разгребите, милые мои, а то двор-то вона как весь засыпало.

— Да, да, батюшка, сейчас сделаем, — одна более молодая старуха зыркнула на своих сослужек, и те поплелись к церковному сараю за лопатами.

— Ты ещё того, значится, сегодня генерал-майор, начальник Канцелярии обещался быть, так надо бы самовары нашоркать, чтоб блестели как солнышко божье, — сказал вслед служке Анемподист.

— Сделаем, батюшка, всё подготовим как следует.

— Вы уж подготовьте, не позорьте дела наши приходские.

Старуха кивнула и пошла в трапезную.

— Хорошо-то так, широко, — протопоп ещё раз вдохнул морозного воздуха и вдруг закашлялся. — Ах ты, бес лукавый тебя возьми, наморозило тут, не вдохнуть даже доброму человеку, можно было и помягче морозить-то, — сам с собой пробормотал Анемподист Антонович и направился к приходскому дому настоятеля, в свой рабочий кабинет.

В кабинете он задёрнул на окне штору и полуприлёг на мягкий диванчик, обитый фиолетовой бархатистой тканью.

Только решил задремать, как дверь распахнулась и в помещение вплыла его супруга — матушка Серафима. Казалось, что её лицо застыло в вечной маске недовольства всеми окружающими, поэтому даже улыбаясь Серафима выглядела устрашающе.

— Ты чего, матушка, на кухне уже всё проверила что ли?

— Батюшка мой, да там до суда страшного проверять не проверить. Они ж всё не по правилам делают. Учу их, учу, а ничё не впрок.

— Это да, учить их надобно безустанно. Это ты верно делаешь, — Анемподист прикрыл глаза и сладко зевнул, но Серафима продолжала стоять посреди кабинета. — Ну, чего ещё?

— Так приходил вчера опять этот, с завода который…

— Ну, чего ему надобно?

— Так известно чего, мужиков просит из работников, из приписных крестьян, которые у нас на постройке трудятся. Ему, говорит, надобно помощь от них, машину какую-то свою строить.

— Ты это брось у меня, машины эти бесовские пущай сам налаживает. Не пойдут приписные, они мне здесь надобны сейчас, — Анемподист помолчал. — И вообще они мне всегда надобны. Вона сколько ещё строить, дом архиерейский кто будет складывать, а? А детишкам нашим, ты чего, забылась что ли? Шестерых родила, а кто им дома выстраивать будет, я что ли пойду кирпичи жечь да складывать?

— Так я про то ему и сказала, батюшка, а он всё про своё да своё. Машина, говорит, эта, она полезна будет заводу, приписным облегчение, — Серафима помялась. — Он, говорит, к Пимену пойдёт, за его благословением…

— Это он пущай у себя дома командует, а мне здесь облегчения никакого не требуется. Трудятся и добывают в поте лица, как в Ветхом Писании сказано. И никаких машин не надобно. Зачем какие-то машины, ежели они руками всё и так хорошо таскают да складывают… и Пименом меня пугать не надо, не Ползунова это дело, да и не Пимена тоже! — дрёма улетучилась из головы протопопа, и он встал, пересел в рабочее кресло.

— Так я про то ему и сказала, а он опять за своё.

— Ладно, поговорю сегодня с генерал-майором, пущай урезонит этого Ползунова, а то совсем страх божий растерял со своей механизмой этой огненной, народ мне смущает… Облегчение он придумал… Ты смотри что удумал-то, прохиндей проклятый… — Анемподист окончательно растерял желание подремать и достал приходящие из Духовного правления формуляры. — Иди с богом, детишек наших в трапезную сопроводи, да и сама прими перекус, для пользы тела, так сказать.

Серафима, неспеша, удалилась. Было видно, что она довольна разговором.

— Ты смотри, совсем уже из повиновения вышел… Вот как дам ему епитимью на весь год, будет у меня знать этот Ползунов как священноначалие почитать надобно… Специалист он, знаешь ли, выискался здесь, учить меня будет… — Анемподист окончательно проснулся и начал чтение пришедших на этой неделе распоряжений Духовного правления.

Только он погрузился в чтение начальствующих указаний как в дверь кабинета заскреблись.

— Ну, чего там ещё?

Дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянула юркая мордочка дьячка:

— Батюшка, благословите…

— Ну? — недовольно проговорил протопоп.

— Так там, это, батюшка, там… механикус, Ползунов Иван Иваныч, принять просят…

Первые два дня на новом месте, в новом времени и в новом теле мне пришлось действительно сказаться захворавшим. За это время память словно бы прониклась дополнительными сведениями и теперь я точно знал, чем тут занимаюсь.

Точнее, не я, а механикус Иван Иванович Ползунов. Причём удивительно, но его жизнь теперь казалась мне такой же… своей. По сути, через два дня моя память увеличилась почти на целую жизнь.

Первые часы казалось, что я надел новый костюм. Но постепенно, особенно, когда я переночевал в своём новом доме, это чувство исчезло. В общем, постепенно стало понятно, что «новый костюм» чужой памяти мне впору.

А ещё стало понятно, какие возможности открываются передо мной. С моими-то знаниями человека двадцатого века, высококвалифицированного инженера и учёного.

Но… Было одно существенное «но».

Понятно, что мои знания были полезны, но применить их оказалось не так-то просто. Тупо не было необходимых технологий производства веществ и компонентов для любых идей из двадцатого века. Вот где, например, я бы взял микросхемы? Правильно, нигде. Только, как сказал Архип, кованые цилиндры и грубые шестерни.

Но это полбеды. Оказалось, что я перенесён не совсем в то прошлое, которое было мне известно из курса истории. Небольшие отличия всё же имелись.

Освоившись немного в теле Ивана Ивановича Ползунова, я осознал, как мне повезло. Я учёный и инженер, и он в каком-то смысле учёный и совершенно точно инженер. Понятно, что образование и уровень подготовки у нас разные, но тем не менее.